Замерзшее мгновение

48

1997 год

Она позволяла себе снимать пленку с кровати только два раза в день: утром и вечером. Без этих ограничений запах Мю исчез бы за несколько месяцев. Уже сейчас Сульвейг чувствовала, как он слабеет с каждым разом, когда благоговейно поднимала потрепанное одеяло в розочках, бывшее у Мю с детства, ложилась щекой на простыню и глубоко вдыхала: медленно и осторожно, чтобы не закашляться. Она даже сократила количество выкуриваемых за день сигарет, снижавших обоняние. Потеряв возможность чувствовать запах, она лишится еще одной частички Мю.

Когда-нибудь это непременно произойдет. Частички человеческого тела не могут жить вечно, но в тот день, когда это случится, она займется чем-то другим. Дневниками Мю — с самого ее детства. Одеждой Мю, которую Сульвейг притащила с чердака, — она хранилась там в мешках для мусора. Одежда была на разные возрасты и сберегалась для потенциальных внуков.

Теперь она распихала собственные вещи по маленьким шкафам в спальне, чтобы ритуально развесить наряды Мю в гардеробной: каждый на своей вешалке. Младенческие одежки были аккуратно уложены в синий комод — рваные обноски в середине, верхняя одежда в глубине. Она ездила на автобусе в «ИКЕА», чтобы купить новые красивые вешалки, по десять штук в упаковке. Требовалось много вешалок.

Ей всегда трудно было выбрасывать вещи. Она хранила их, словно всегда знала: придет день, когда придется цепляться за каждый предмет, чтобы выжить.

Внутреннюю стену она оклеила безумно дорогими темно-фиолетовыми обоями, прибила к ней позолоченные крючки и развесила платки, странные шляпы, береты и прочие аксессуары, которые носила Мю, сделав маленькую выставку, где любой экспонат символизировал эпоху из слишком короткой жизни дочери.

В гардеробной она проводила большую часть времени. Постоянно находились новые дела. Особенно порадовал ковер, пробивший большую брешь в бюджете. Однако ничто не могло быть слишком хорошо для Мю. Важно, чтобы все получилось правильно. Цвета Мю. Ее любимые материалы.

Пока Сульвейг работала, ей удавалось бороться с шумом в ушах и держать панику на расстоянии вытянутой руки, но, оборудовав комнату памяти, придется погрузиться в пламя, сжигавшее ее всякий раз, когда она на секунду останавливалась и задумывалась. Однако это произойдет еще не скоро, поскольку, как уже было сказано, дел не убавлялось.

У нее был альбом с фотографиями, которые следовало рассортировать, увеличить и обрамить. На чердаке стоял ящик с музыкальными дисками Мю — их требовалось прослушать и найти нечто важное, что могло там быть. Каждая строчка могла содержать те слова, которые Мю так и не успела сказать.

В раннем подростковом возрасте музыка была для Мю всем. Она жила в мире мелодий, обклеила свою комнату плакатами с любимыми исполнителями, одевалась, как они, цитировала их снова и снова.

Сульвейг не разбиралась в музыке и уж тем более ничего не соображала в том, что слушала Мю. Но она не могла не понять: слова тоже важны, не меньше, чем мелодия. Мю писала черной подводкой для глаз на своем зеркале, прикалывала булавками на стены цитаты, выведенные красной тушью на рисовой бумаге, делала из слов произведения искусства. Сульвейг никогда не читала их — ее английский ведь не так уж хорош. Она прежде не сознавала, насколько важно понять эти слова — ведь они вели во внутренний мир ее дочери. Могли дать ключи и ответы на те вопросы, которые она так и не успела задать.

Ящики с виниловыми пластинками не поместились в гардеробной, их пришлось поставить в спальне.

Если раньше Сульвейг просто жалела, что переехала из большой квартиры в Рюдбухольме, то сейчас буквально проклинала себя за это. Там у Мю была детская, там Мю присутствовала в каждой мелочи. Пятна на обоях от зубной пасты, которой Мю пришло в голову приклеить афиши. Во встроенном шкафу Мю без разрешения нарисовала пейзаж темперой. Сульвейг пришла в ярость и боялась, что ее заставят заплатить собственнику компенсацию за покраску, когда они переезжали оттуда. Царапины внизу дверей, оставленные противной кошкой, которую приволокла домой Мю. У кошки оказался лишай, и она успела заразить их всех, прежде чем ее выкинули обратно на улицу.

В новой квартире Мю не жила постоянно, бывая только наездами. Здесь Сульвейг пришлось воссоздавать то, чего никогда не было. А в старой комнате Мю в Рюдбухольме поселились новые жильцы. Может, такая же девочка-подросток слушает музыку так громко, что стены дрожат, на нее жалуются соседи, и она не умерла.

Со временем Сульвейг получила вещи Мю из Высшей народной школы, их привезли в деревянном ящике с наклеенной бумажкой с адресом. Казалось, в дом доставили гроб с телом, и в тот момент, когда она открыла крышку, на сотую долю секунды появилось ощущение, что она обнаружит там Мю. Не живую, естественно, но у нее по крайней мере будет тело. Потому что она безумно боялась забыть.

Рядом с пластинками она поставила проигрыватель. Только устав настолько, что руки, непривычные к физической работе, начали болеть и задрожали, она забралась в постель и стала разбирать пластинки.

Под странную какофонию звуков, которую раньше ненавидела, она пыталась утешиться мыслью, что это музыка Мю, представлявшая мир дочери, и ее нужно любой ценой понять и принять. Потому что теперь Мю была безукоризненна. Полна. Совершенна. Сульвейг будет отстаивать это до самой смерти.

Пока Сульвейг с отчаянной энергией работала над увековечением памяти Мю, Себастиан кругами ходил вокруг матери. Он редко обращался к ней напрямую — может, подозревал, что в эти дни она слышит только потусторонний голос старшей сестры. Или его вина все еще являлась молчаливой договоренностью между ними. Иногда он сидел на некотором расстоянии и смотрел на мать. Порой мог чем-то помочь: подержать полку, пока Сульвейг прикручивала ее; сделать кофе, когда ей требовалась передышка.

В доме Гранитов поменялся не только внешний вид. Например, Себастиан никогда не замечал раньше у матери такой кипучей энергии: обычно для нее были характерны усталость, безразличие и апатия, заражавшие и других.

Часто он и сам начинал испытывать усталость, едва перешагнув порог дома. Они как-то обсуждали это с Мю: дом высасывал из них силы. Это был не единственный раз, когда они говорили друг с другом о Сульвейг, но именно эти слова он запомнил лучше всего. Их произнесла Мю: Сульвейг высасывает из нее силы. Иногда он хотел сказать их матери, прямо в бледное, отекшее лицо с покрасневшими от пыли глазами и лихорадочно горящими щеками.

«Мю ненавидела тебя. Пойми. Она ненавидела тебя. Сейчас ты помнишь только то, чего никогда не было. Ты помнишь, что она любила тебя. Что у вас был прекрасный контакт. Ты думаешь, мама, что вы были одним целым, но вы не имели ничего общего. Мю была сильной, действительно сильной. А ты, мама, просто дерьмо. Ты дерьмо, и все об этом знают».

Естественно, он ни разу не сказал этого. У него больше не было права на свое мнение, он знал это, признавал новые неписаные законы их дома и следовал им. Знал, что сейчас Сульвейг взяла верх.

Однажды утром она проснулась, как всегда, с криком, рвущимся из груди. Сон без сновидений был настолько тяжелым из-за выпитых таблеток, что рука, на которой она лежала, затекла и потеряла чувствительность. «Мертвечина, — подумала она, случайно задев комод этой рукой. — Тяжелая как свинец, почти невыносимо таскать».

Как только она села в постели, крик целенаправленно двигался к выходу, чтобы дождаться ее выбора: вырваться через рот или застрять в ушах, как стон раненого животного.

«С шумом в ушах ничего нельзя поделать, — сказал один из тех врачей, которых она регулярно посещала. — Избегайте шумных мест». Теперь она так и делала. И еще он выписал успокоительное — чтобы приглушить звук или по какой-то иной причине, она точно не знала. В любом случае Сульвейг принимала лекарство, но оно не сильно помогало.

Дыхание прерывалось, она вынуждена была хватать ртом воздух и отдавать самой себе приказы. «Встань с кровати, Сульвейг. Пройди через коридор. Открой дверь в гардеробную. Зажги лампу, Сульвейг».

При взгляде на свое произведение она почувствовала, как временное спокойствие распространяется по телу словно слабый теплый поток. Крик пропал. В руке стало покалывать, начала возвращаться чувствительность. Она зарылась лицом в потертую белую кожаную куртку Мю. Кое-где красная подкладка порвалась и замахрилась, и Сульвейг решила зашить ее. Медленным движением она сняла куртку с вешалки и прижала к груди. Теперь, найдя себе работу на день, она могла дышать спокойно.

Она уже собиралась закрыть дверь, когда заметила это. Она отодвинула верхнюю одежду и уставилась на то, что было за ней.

Масса картинок покрывала стену от пола и почти до потолка. Она не видела коллаж много лет. Он был потрепан по краям и, кажется, раньше лежал скрученным.

Сульвейг провела рукой по неровной поверхности. Она точно знала, сколько ему лет: Мю было одиннадцать, когда она нашла пакет с журналами в мусоросборнике. Не теми, что читала иногда Сульвейг — «Хэнт и векан» и «Адлерс», — а толстыми шикарными женскими журналами «Клик» и «Элль», полными репортажей с модных показов в Париже и интервью с актерами, художниками и модельерами.

Мю затаив дыхание неделями изучала их, словно они содержали некий код, который мог пригодиться ей во взрослой жизни. Она срисовывала некоторые фотографии: худые, одетые в черное, бледные темноглазые женщины, прислонившиеся к старым деревьям. Реклама духов с нагими телами в живописных позах. Чернокожие мужчины с обнаженными торсами и блестящими белыми зубами с золотыми пломбами. Мужчины в женской одежде. Женщины в костюмах. Женщины со скулами, за которые можно убить.

Она вырезала и наклеивала несколько месяцев, пока наконец не сочла коллаж готовым: взрыв лиц, тел и цветов. Она рисовала пастелью прямо по фотографиям, меняя их. Наклеивала несколько снимков друг на друга толстыми слоями клея и отрывала полоски с частью изображений лиц и тел прежде, чем клей застынет, чтобы обнажить нижние изображения: пара глаз с пронизывающим взглядом. Грудь. Нога в песке. Змея.

Сульвейг не понравилось, что Мю повесила коллаж на стене своей комнаты. Ее коробили многочисленные глаза, казалось, таращившиеся на нее, в каком бы углу комнаты она ни находилась, хотя феномен объяснялся просто: модели смотрели в камеру, когда их фотографировали. И поэтому спастись от их насмешки она не могла, даже прижавшись к стене, на которой висел коллаж, — они все равно смотрели ей прямо в глаза. К тому же она считала, что все эти обнаженные тела — перебор для одиннадцатилетнего ребенка.

Она сказала Мю: «Что с тобой? Однажды это принесет тебе несчастье. Прежде чем ты поймешь, что оно того не стоит».

Должно быть, Себастиан ночью тайком повесил коллаж, и еще: он втайне хранил его все эти годы. Теперь же решил подарить свое сокровище комнате памяти. В душе поднялась волна благодарности, и ей пришлось откашляться, чтобы не заплакать.

Это было признание со стороны Себастиана. Шаг на пути к примирению.

Она босиком прошла по квартире и приоткрыла дверь в комнату Себастиана.

Вечером того дня, когда последний штрих завершил создание комнаты памяти, в дверь постучала она. Сульвейг, уже давно с трудом проводившая четкую границу между воображаемым миром и действительностью, увидев высокую женщину в длинном черном пальто, приняла ее сперва за плод своей фантазии. Она просто-напросто не вписывалась в старый грязный подъезд со своими накрашенными красной помадой губами и широкополой шляпой, под которой, как оказалось, скрываются по-мальчишески коротко стриженные волосы.

— Я сперва подумала, что ты какая-то артистка, — искренне сказала ей Сульвейг много позже. Не потому, что женщина показалась ей красивой, скорее наоборот. Она воспитывалась на других идеалах — девушки должны были быть мягкими, тонкими и прозрачными, как эльфы.

В женщине с широким ртом, большими губами и квадратным подбородком не было ничего от эльфа — она была красива скорее мужской, чем классической женской красотой.

Она представилась подругой Мю и шагнула через порог так уверенно, словно уже тогда знала, что переселится сюда. Словно не могла даже представить себе, что ей в этом откажут.

В прихожей Сульвейг быстро ощутила запах, издаваемый телом женщины, — аромат корицы и дыма. Женщина расстегнула пальто, чтобы снять его, и Сульвейг охватило ощущение сладкой теплоты, которое раньше заключалось только в пледе. Оно было концентрированным, почти опьяняющим. Она почувствовала нечто похожее на легкое эротическое влечение и даже сделала шаг назад, прислонилась к стене.

Незнакомка застыла, словно только что осознала неожиданный эффект, произведенный на Сульвейг. Она опустила руки, и те безвольно повисли вдоль тела.

— Не бойтесь, — тихо сказала она. — Я просто хочу поговорить о Мю. Я знаю, с ней что-то случилось, и, мне кажется, просто умру, если не смогу поговорить о ней.

Сульвейг вцепилась в большую руку женщины, как утопающий цепляется за своего спасителя, и молча повела ее в гардеробную. Потом Сульвейг будет смотреть на эту женщину как на посланницу свыше.