Замерзшее мгновение

11

— Чертовы сопляки, — пробормотал он сквозь стиснутые зубы, с громким стуком захлопнув за собой дверь в конюшню. В проходе висела доска объявлений, как обычно, пестревшая множеством злобных сообщений, словно в прачечной дома со съемными квартирами: «Когда чистите проход в конюшне — не сбрасывайте навоз в колодец. Он снова забьется!!!», «Кто взял у меня брикет комбикорма на днях — верните обратно не позднее субботы, а то я пожалуюсь Рейно!!!».

Рейно глубоко вздохнул. Когда он решил оборудовать здание конюшни в своей усадьбе и сдавать стойла местным девицам, имевшим лошадей, то рассчитывал на легкий дополнительный доход. Ведь постройка просто пустовала. Поскольку Сара, его дочка, несколько лет твердила, что хочет собственную лошадь, он решил заняться этим делом и соединить, так сказать, приятное с полезным.

В чем тут заключалось приятное, теперь ему было сложно вспомнить. Особенно с тех пор, как Сара устала от лошадей, причем довольно быстро, и вместо этого заинтересовалась мопедами и противоположным полом. А что касается дополнительного дохода, то он доставался не так-то легко, в этом можно не сомневаться. Правда заключалась в том, что никогда раньше ему не приходилось так надрываться за столь незначительную сумму, как доход от сдачи мест в конюшне.

Очевидные обязанности владельца, например, протекающая крыша или сломанная изгородь, просто ничто в сравнении с морем других вещей, которых от него ожидали. А хуже всего были непрекращающиеся конфликты. Он уже не помнил, сколько раз ему приходилось обеспокоенно склоняться над очередным бурно рыдающим у кухонного стола подростком.

Вот так. Это была чертова гонка, адский труд, но он ведь уже потратил семьдесят тысяч на реконструкцию конюшни. Освободить помещение — все равно как выбросить деньги на ветер. Кроме того, им нужны были дополнительные доходы, даже небольшие. С финансами дела обстояли неважно. С тех пор как у Гертруд начала болеть спина, у нее уже не было сил работать воспитательницей в детском саду, а значит, пропала третья часть их ежемесячного дохода. А сельское хозяйство в нынешние времена практически не приносит прибыли.

Иногда он видел лишь один выход — переехать. Но в такие минуты гнев заставлял его работать дальше. Гнев и мысли о квартире и безработице, которая стала бы их уделом.

Мысль о Саре. Он лелеял надежду, что у нее будет возможность сделать тот же выбор, что однажды сделал он сам: предпочесть сельское хозяйство, — хотя теоретически в современном обществе крестьянин обречен влачить жалкое существование. Если, конечно, не хочешь жить на дотации.

Но гнев необходим, чтобы справиться. Не потому, что он уже состарился — в работе он по-прежнему силен как бык, — нет, по утрам, когда он с трудом заставлял себя залезть на трактор, его поражала усталость другого рода. Бессилие на ином уровне, от которого не спасали ни отдых, ни посещение врача.

И хлопанье дверью комнаты, в которой хранятся седла, ставшее обязательным при его посещениях конюшни в последние годы. Чаще всего это делалось якобы для глухих, но он понял также, что необходимо время от времени выпускать пар, выплескивать немного гнева — в форме хлопка дверью или бешеного старта со двора конюшни. Беспорядочное переключение коробки передач, которое в конце концов отзывалось на нем самом. Нет, последние несколько лет были сущим адом.

Плюхнувшись на сиденье, Рейно увидел свой взгляд в зеркале заднего вида: глаза красноватые. Он задумчиво провел рукой по щетине, потом повернул ключ зажигания и тронулся с места. Звук машины, разгоняющейся рядом с пастбищем, как обычно, заставил лошадей в панике броситься прочь от изгороди.

По старой привычке он собрался с силами, чтобы проехать мимо Лисе-Лотт и мастерской, поскольку никакие девицы с конюшни и правила Евросоюза не могли так сильно испортить ему настроение, как вид этой тетки. Не говоря уже о ее новом мужике, носившемся вокруг словно гомик и фотографировавшем старые постройки или трухлявые деревья и сорняки.

Однажды Рейно отправился поговорить с этим Вальцем, потому что все попытки завести разговор с глупой теткой были напрасными и заканчивались скандалом. Он хорошо подготовился и даже прихватил с собой маленькую бутылочку виски, демонстрируя свои добрые намерения. Он хотел, чтобы ситуация разрешилась к лучшему для всех заинтересованных сторон. Да, его собственное финансовое положение неустойчиво; впрочем, и положение Вальца тоже, если подумать. Насколько Рейно понял, тот не очень-то хорошо разбирался в машинах, когда мастерская досталась ему, скажем так, в придачу к Лисе-Лотт, а в сельском хозяйстве вообще ничего не смыслил. Если Рейно правильно понял, Вальц даже не собирался использовать землю, относившуюся к усадьбе родителей Томаса и Рейно.

«Родительский дом, мой и Томаса». Он смаковал каждый слог, но этот Вальц притворялся, будто не понимает, и нес что-то о своих фотографиях и о том, как его привлекает местность вокруг усадьбы. Как он рад, что поселился именно здесь благодаря встрече с Лисе-Лотт. Рейно охотно ударил бы его, и был вынужден говорить в открытую, чтобы мужик понял:

— Томас помер, и я, будучи его братом, обязан взять на себя усадьбу и вести хозяйство дальше как полагается. Кто-то ведь должен это делать, а моя собственная усадьба слишком мала. Не приносит никакого дохода. Лисе-Лотт ничего не понимает в сельском хозяйстве, и просто смешно смотреть, как она пытается поддерживать автомастерскую. Баба!

Он держал себя в руках из последних сил.

— Слушай. Я здесь вырос, мой отец пахал эти поля. Пока был жив Томас и вместе с Лисе-Лотт ухаживал за усадьбой, я занимался своими проектами, но теперь, когда Томас умер, у меня есть права на землю моего отца. Это же естественно. Ведь фактически Лисе-Лотт планировала продать усадьбу, перед тем как ты, хм… появился. За символическую сумму, разумеется. Куда ей девать все это хозяйство, оно ведь вам только головную боль приносит.

Ему казалось, что он хорошо все сформулировал, он даже расщедрился и, в качестве последнего аргумента, предложил Вальцу и тетке остаться здесь жить. Теоретически он все равно не был ему нужен, они прекрасно себя чувствовали в большом доме, принадлежавшем еще родителям Гертруд.

Но тощий Вальц помрачнел и вдруг отказался слушать дальше. Он заявил, что право на усадьбу, согласно шведским законам, имеет вдова Томаса, то есть Лисе-Лотт, и потому только она может распоряжаться и домом, и землей. Если Рейно хочет обсудить наследство ее мужа, то должен говорить об этом с самой Лисе-Лотт.

— И кстати, я чинил машины, когда служил в армии. Так что в этом не совсем новичок.

После этой пилюли он развернулся и поспешил вверх по каменной лестнице, которую расширил отец Рейно, потому что его мама хотела чувствовать себя госпожой в усадьбе, а не простой крестьянкой. По той лестнице, на которой Рейно и его брат обычно сидели в парадных костюмчиках и ждали, когда родители приведут себя в порядок, чтобы отправиться к воскресной службе.

Злоба ударила в висок как взрыв. Пришлось изо всех сил сдержаться, чтобы не побежать за Вальцем и не свалить его на землю, — это было бы нехорошо, учитывая, что мысленно он уже формулировал юридическое обвинение против вдовы своего брата.

По старой привычке у него начали гореть уши только при одном воспоминании о разговоре, состоявшемся с Вальцем. Но теперь старые обиды отошли в прошлое. Подъехав к повороту Лисе-Лотт Эделль, он притормозил насколько мог, опасаясь быть замеченным, и медленно миновал ленты полицейского ограждения, раскачивавшиеся на слабом ветру. Он осознал, что механизм, причинявший раньше боль, вдруг перестал работать.