Замерзшее мгновение

24

Он покачал головой. Что-то было не так с коллегой, хотя Бернефлуд не мог понять, что именно. Телль ничем особо не делился — оставалось только догадываться, что это не связано с работой. Если в жизни Телля вообще было что-то не связанное с работой. Но проспать и быть недоступным по телефону во время важнейшего периода расследования убийства? Это на него не похоже, считал Бернефлуд, хотя и был доволен, что начальник раз в жизни забыл о своей боязни не справиться. И каким-то необъяснимым образом провал Телля оказал положительное влияние на самого Бернефлуда: работа уже давно не доставляла ему такого удовольствия.

Телль что, влюбился? Поистине смешная мысль.

Рейно Эделль, без сомнения, параноик, но по крайней мере в одном оказался прав — относительно Закариассона: тот действительно голубой. И дело не только в розовой рубашке, которую, несмотря на свои почти пятьдесят лет, он носил навыпуск поверх джинсов — кстати, наверняка самых узких из тех, что можно найти в магазине. И не в дурашливом поведении, нет. Он безбоязненно встретил взгляд Бернефлуда, когда они поздоровались за руку.

Это было просто ощущение. Бернефлуд имел хороший нюх на голубых, о чем всегда охотно шутил. Он мог заметить голубого в толпе на расстоянии двадцати метров. Если бы кто-то заставил его подробнее описать свой редко пригождающийся талант, он бы отметил их манеру двигаться. Мягкие движения, как у женщины.

Бернефлуд служил в полиции уже почти сорок лет. По его мнению, на этой работе человек приобретает знание о людях. Жаль только, что молодое поколение не особенно ценит опыт. Зарплата у него ниже, чем, например, у Бекман, и он прекрасно знал об этом. Почему Карин Бекман с такой легкостью продвигалась вверх по служебной лестнице, нетрудно вычислить, учитывая современные квоты и всю эту болтовню о равноправии.

Нет, скоро они все вымрут — полицейские, обладающие навыками старой доброй полицейской работы. Сейчас речь идет только о том, кто быстрее сориентируется. Кто каждый год радостно перестраивает свою работу согласно последним веяниям или потрясающей компьютерной программе, которую, черт возьми, вскоре все равно уберут и придумают еще что-то новое. Нет, сам Бернефлуд научил бы руководство сокращать расходы. Ведь лучше всего старые, многократно опробованные методы.

В любом другом случае Бернефлуд исходил бы из того, что кухню обставила женщина. Здесь было уютно, но со вкусом, как сказала бы его жена Улла. Сам бы он никогда не смог, да ему бы никто и не доверил создать такой уют в доме, как все эти годы делала Улла. Тут он должен отдать ей должное.

Он никогда не сомневался, что есть сферы, где женщины превосходят мужчин. Дело в маленьких деталях, которые мужчины упускают. Улла иногда обвиняла его, что он недостаточно их ценит и даже не замечает, но она ошибалась. Он замечал. Букет тюльпанов к Пасхе. Масленка и молочник на столе, а не пачка масла и молоко прямо в пакете. Дни рождения детей. Он мог бы продолжать бесконечно. У него даже наворачивались слезы. А ведь кто-то называл его бесчувственным чертом.

Он незаметно вытер глаз рукавом рубашки и отметил удивленное лицо Закариассона.

Нужно собраться.

Опасаясь, что голос его подведет, он заговорил резче, чем нужно.

— Вы знаете, почему я здесь?

— Да, — спокойно сказал Закариассон. Если он и удивился неуравновешенности полицейского, то предпочел скрыть это. — Это, видимо, связано со смертью Лассе.

Уменьшительное имя — да, можно было догадаться.

— Лисе-Лотт позвонила мне вскоре после случившегося. Мы с Лассе были довольно близки.

Можно, наверное, и так сказать.

— Это ужасная история. Я совершенно подавлен.

Бернефлуд приподнял бровь и неторопливо вытащил блокнот, чтобы сделать запись, которую Закариассон не увидит со своего места. «Цветы Улле», — написал он на верхней строчке, потому что еще не совсем отошел от собственных мыслей.

— Каковы были ваши отношения с Уллой?

— С Уллой? — удивился Закариассон.

— С Вальцем. Я имею в виду с Ларсом Вальцем. Вы сказали, что были близки?

— Ах да. На самом деле мы вместе выросли. Ходили в одну школу с первого класса.

Бернефлуд кивнул и теперь действительно начал записывать. «Проверить школу».

— В Майурна. Наши матери много общались, по крайней мере, когда мы были детьми. Мы, кстати, еще и в один садик ходили — они отводили нас по очереди. Потом, выбрав в гимназии разные направления, мы продолжали встречаться вне школы.

— Ваши отношения как-то изменились, когда вы стали взрослыми?

Закариассон уклонился от ответа, начав философствовать:

— Разве содержательные отношения не изменяются постоянно? Я имею в виду, они ведь зависят от жизненной ситуации обеих сторон?

Ничего не выражающее лицо Бернефлуда было ему ответом. Закариассон поспешил пояснить:

— Я хочу сказать, какое-то время мы не часто общались это было в восьмидесятые, и мы находились в разных жизненных ситуациях. Ларс много работал и встречался со своими друзьями, не так как я: кабаки и… да. Потом, через несколько лет, пережив развод, он снова меня нашел, и мы возобновили нашу дружбу.

Бернефлуд тихо вздохнул. Это оказалось сложнее, чем он думал.

— Каким образом вы общались с Ларсом Вальцем?

— Думаю, как это обычно делают люди. Встречаемся, разговариваем. Разговаривали. Иногда просто созванивались, когда оба были заняты. Порой ходили вместе пить пиво, но я никогда не был любителем кабаков. Лассе, пожалуй, тоже устал от этого, к концу.

Казалось, его поразил и опечалил двойной смысл этих слов.

— Я думал, что люди вашего плана любят гламурную жизнь, — заметил Бернефлуд.

Закариассон тут же посерьезнел.

— Я так понимаю, — холодно сказал он, — что, говоря «вашего плана», вы подразумеваете гомосексуалов. Это верно. Однако ошибочно полагать, будто гомосексуальность влечет за собой определенный тип личности. Мы очень разные, констебль. Как и вы, гетеросексуалы. Некоторым нравится свободная жизнь, другие живут в таунхаусах и играют в лото. Одни любят прогулки в лесу, а другие секс с незнакомцами в общественных местах. Некоторые ярко выраженные гении, а другие непроходимо тупы.

Слово «тупы» было явно подчеркнуто и полностью вывело Бернефлуда из равновесия.

— Инспектор, — поправил он тихо, пытаясь понять, правильно ли поступает, чувствуя себя оскорбленным. Чтобы не усложнять, он решил пропустить недооценку своих умственных способностей мимо ушей. Все-таки скоро обед, и ему совсем не хотелось задерживаться в доме у этого человека дольше необходимого. К тому же тот даже не догадался его угостить.

Отсутствие в доме женщины все-таки очевидно. Улла никогда бы не допустила, чтобы гость сидел с кофе без печенья.

При мысли об обеде и кофе с печеньем он вдруг почувствовал, что устал от недомолвок.

— У вас была связь с Вальцем или нет? Отвечайте просто «да» или «нет».

— Я не понял, что констебль уже спрашивал об этом. Простите, инспектор.

— Я спрашиваю сейчас.

— Ларс жил с Лисе-Лотт — полагаю, вы это уже знаете. До того он был женат на женщине по имени Мария — думаю, это вам также известно. Сам я живу один, поскольку еще не нашел мужчину своей мечты.

Он улыбнулся Бернефлуду — скорее упрямо, чем шаловливо. Бернефлуд посмотрел на него с отвращением.

— Вы сами только что сказали: голубые — такие же, как обычные люди, и даже вы наверняка знаете, что обычные люди иногда изменяют. Итак, я спрашиваю еще раз, поскольку вы пока не ответили на мой вопрос: состояли ли вы в связи с Ларсом Вальцем?

— У нас не было связи. И какое отношение это имеет к убийству Ларса?

Бернефлуд пренебрежительно пожал плечами и сунул ручку за ухо, откуда она сразу же упала и закатилась под стул. Он оставил ее лежать там.

— Ну, можно, например, представить себе драму. Он отказывается уходить от жены, и для тебя, ревнивого любовника, этого вполне достаточно. Если он не с тобой, то не будет ни с кем.

Бернефлуд был доволен собой. Закариассон покачал головой, словно не веря своим ушам.

— Вам должно быть стыдно. Не только потому, что все это звучит как плохой детектив. Вы еще и подчеркиваете, что гей не может дружить с обычным мужчиной, не пытаясь при этом его соблазнить. Мне даже не льстит, что вы считаете, будто мне это удалось. Повторяю еще раз: у нас не было связи.

— В нашем расследовании фигурирует человек, утверждающий обратное.

— Сумасшедший крестьянин, который хочет забрать земли Лисе-Лотт. Я знаю. Какое-то время Лассе очень переживал из-за этого. В конце концов он даже заявил на него в полицию, когда это уже перешло всякие границы.

— Вы хотите сказать, что Ларс боялся Рейно Эделля?

Закариассон встал и налил себе кофе, но не подлил Бернефлуду, словно подчеркивая: я делюсь информацией с полицией, потому что это мой гражданский долг, но вы незваный гость в моем доме. «Злопамятный черт».

Бернефлуд демонстративно отставил пустую чашку.

— Я бы не сказал, что он боялся, — проговорил Закариассон. — Скорее был взбешен. Вроде как этот крестьянин ему угрожал. Думаю, он заявил в основном, чтобы дать ему понять: всему есть предел, заставить одуматься.

Закариассон посмотрел на часы и кокетливо, на взгляд Бернефлуда, воскликнул:

— Боже, мне надо бежать. Я начинаю через двадцать минут.

Часы Бернефлуда показывали время обеда.

— Хорошо, можете идти. Я только хотел бы узнать, когда вы в последний раз видели Ларса Вальца.

Закариассон задумался.

— Это было за пару дней до Дня святой Люсии. Лассе нужно было на площадь Фрёлунда по какому-то делу. Мы там пересеклись и посидели в кафе.

— Вы не заметили тогда в нем ничего необычного? Может, он сказал что-то особенное?

— Нет. Был такой, как всегда. Говорил о поездке, в которую собралась Лисе-Лотт. Как обычно, беспокоился о деньгах, но не так сильно, чтобы это испортило ему настроение. Послушайте, мне действительно нужно идти, я опаздываю на работу.

— Где вы были в ночь с понедельника на вторник?

— Вы меня подозреваете?

— Просто ответьте. Вы наверняка смотрели по телевизору достаточно детективов, чтобы знать, что я должен спросить вас об этом.

— Был после работы в ресторане-баре «Гёта» на Мариаплан, вначале с тремя коллегами. Когда другие ушли, я остался с другом, которого там встретил. Приблизительно до половины одиннадцатого, а потом взял такси и поехал домой.

— Один?

— Да, один.

— А остаток ночи вы провели один в квартире или?.. О’кей. Эти коллеги и этот… друг? — Он выразительно подчеркнул последнее слово. — Они могут подтвердить, что общались с вами тем вечером?

— Конечно. Я сейчас же дам вам номера их телефонов. А друг, кстати говоря, это женщина, моя бывшая сокурсница из университета.

Он поднялся с явным отвращением на лице.

— А сейчас я в любом случае отправляюсь на работу, и если вы хотите еще о чем-то со мной поговорить, то вызывайте на допрос.

— Вот как, вы работаете в межпраздничные дни? Где? — спросил Бернефлуд из любопытства, а не потому, что собирался подвезти Закариассона.

— В социальном доме для инвалидов. Сегодня у меня послеобеденное дежурство.

— Хорошо, удачи, — сказал Бернефлуд и с некоторым усилием поднял ручку с пола. Это все-таки был «баллограф».