Замерзшее мгновение

42

2007 год

Беспроводной телефон лежал рядом с ней, на скамейке у стены конюшни. Она не знала, сколько слушает долгие гудки, сигнализировавшие, что линия свободна. И выключила телефон.

Она уже выучила наизусть текст на автоответчике Телля, и на рабочем, и на домашнем телефоне. При желании, подстроившись под его глубокий, мелодичный гётеборгский диалект, она могла довольно точно сымитировать его. «С вами говорит автоответчик Кристиана Телля. К сожалению, сейчас я не могу подойти к телефону…» Но стоит ли развивать этот талант?

Руки, державшие телефон — это излучавшее зло орудие пытки, вокруг которого она ходила кругами в последние дни, — покраснели от мороза и стали сухими. Она медленно натянула варежки и постаралась собраться с силами, чтобы заняться необходимыми делами в конюшне: нужно вычистить денник. Нужно вычистить Лукаса. Нужно смазать сбрую.

«И вот опять я тут сижу», — подумала она. Из глаз покатились сердитые слезы. Она обещала себе, что никогда больше не будет заниматься самоуничижением. С уходом Мартина она не позволила дому стать символом их неудачного совместного предприятия. Вместо этого она придерживалась мысли, что Глэнтан символизирует ее новую жизнь сильной и самостоятельной женщины.

Дом, лошадь и кошка, символы деревенского быта, предъявляли свои требования, достаточно высокие, чтобы не дать ей увязнуть в боязни остаться одной и нелюбимой, и весьма незначительные для сохранения недавно обретенного спокойствия без стресса и чувства собственной неполноценности. Хотя спады настроения периодически повторялись — чаще всего они возникали от беспокойства о доме, разрушавшемся все сильнее, — она была довольна своим существованием.

Именно поэтому Сейя и проклинала Кристиана Телля. Он не только вытащил на свет божий ее демонов, но и бросил ее. Оставалось лишь осознать, что так оно и есть. Он два дня не отвечал на телефонные звонки и не перезванивал ей, хотя она оставила множество сообщений.

Желание набрать его номер появилось снова, а ведь в последний раз она звонила всего пять минут назад. Сейя вздохнула: так не пойдет. Она взрослая женщина и понимает, что от любовной тоски в общем-то не умирают. Нужно вести себя соответственно.

Ее не покидали мысли о расследовании, которое вел этот изменник и в ходе которого они, собственно, и столкнулись. Она чувствовала, что никакая прогулка не прервет подключенный к ее нервной системе электрический ток.

В запертом ящике секретера, унаследованного от старика Грена, лежала папка с распечатками фотографий из Бьёрсареда. В первые дни, еще пребывая в шоковом состоянии, она каждую минуту пыталась ответить на вопрос, что делать с воспоминаниями, внезапно ее одолевавшими.

Потом появилась любовная связь с комиссаром криминальной полиции. В его присутствии она чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы отогнать эти мысли. Только тогда она начала писать. Ей требовалось дистанцироваться от события. Создать достаточное расстояние между собой и мертвым.

Пустота, которую оставил после себя Кристиан Телль, заставила ее почувствовать, насколько сильно она нуждалась в любви, в мужчине в своей жизни, чтобы быть спокойной. Пустота напугала ее и снова сделала легкой добычей для нежелательных мыслей.

Ее словно отбросило назад, в тот период середины девяностых годов, когда у нее были высветленные волосы, кольцо в нижней губе и жажда любви бросала ее из одних мужских объятий в другие. Мысль об этом причиняла боль, и она гнала ее от себя. Прошло всего десять лет, но это была другая жизнь. Рядом не осталось никого из тогдашних друзей.

Если только Ханна… Может, осталась Ханна? Она была последней лучшей подружкой, прежде чем эти слова стали чужими и неприятными.

Несколько лет назад они попытались возобновить контакт: пара встреч за кофе, за пивом и разговорами о прошлом. У Ханны тогда появилась напряженность, наигранная задушевность, которой не было раньше.

Она ведь и сама решила приоткрыть только некоторые моменты своей жизни, преувеличить и приукрасить и прошлое, и настоящее. И все равно потом разочаровалась. Многое осталось невысказанным и отдаляло их друг от друга, поскольку ни одна не была готова говорить. В конце концов Ханна переехала, не оставив нового адреса.

Теперь, когда сильно накрашенное лицо Ханны Аронссон снова появилось в памяти Сейи, она уже не могла избавиться от этой картинки, чувствуя, что готова разговаривать с Ханной.

Не то чтобы она избавилась от беспокойства. Сообщение Кристиана на Новый год о втором убийстве поразило ее как удар в спину.

Она начала действовать.

В справочной ей дали телефонные номера шести Ханн Аронссон в Гётеборге и окрестностях. Первый номер, на Энгельбректсгатан в Вазастане, принадлежал женщине, которая бросила трубку, едва поняв, что Сейя, видимо, ошиблась номером. Была еще одна Ханна Аронссон в Гомоссен в Аскиме и на улице Данскавэген, но их не оказалось дома.

На четвертой попытке, номер на улице Парадисгатан в Мастхюггет, ей повезло. Она сразу же узнала Ханну. Глубокий и слегка напряженный, взрослый голос у нее был уже в подростковом возрасте. Чувственный — если не рассматривать его в контексте с зелено-розовыми волосами, окрашенными дома в ванной, и изношенными ботинками «Доктор Мартенс». Изношенности они добивались с помощью наждачной бумаги.

Ханна была лучшей подругой Сейи с седьмого класса, и их отношения, полные соперничества, переходили границы и отдавали эротизмом. Это была подростковая дружба. Они нашли друг друга естественным образом, когда люди в ком-то нуждаются. Несколько бурных лет они делились друг с другом одеждой и секретами в кровати. Даже несколько дней встречались с одним и тем же парнем. Впрочем, это выяснилось случайно, и открытие сначала сделало их непримиримыми врагами, пока к ним не вернулся здравый смысл, объединив их против этого негодяя.

Сейя с ностальгией вспомнила узкую кровать Ханны на Ландсвэгсгатан, чайник на подносе в изножье и полную мешанину из музыки: Синди Лаулер, дум метал, Аста Каск, Кейт Буш. Дверь забаррикадирована от мамаши Ханны, которая пила вино в гостиной и слушала в наушниках Ульфа Лунделла, по обыкновению, злая как черт. Несколько лет спустя она покончила жизнь самоубийством. Сейя прочла об этом в газете — небольшая заметка о том, что одна из деятелей культуры Гётеборга обнаружена мертвой в своей квартире, никаких признаков насильственной смерти.

Но на Ландсвэгсгатан, в дыму самокруток, Ханна и Сейя, естественно, ничего не знали о будущем. На Сейе полупрозрачное и, как ей тогда казалось, стильное платье-рубашка в духе шестидесятых из магазина секонд-хэнд; оно было настолько велико в почти не существующей груди, что вырез доходил чуть ли не до живота.

Они учились в одном классе, и хотя ни мамаше Ханны, ни родителям Сейи не нравилось, что Сейя ночует у Ханны по будням, видимо, чувство было не слишком сильным, поскольку никто этого не запрещал.

Ближе к полуночи они делали музыку потише и разговаривали шепотом, чтобы поддатая мамаша не стучала в дверь, требуя тишины. Комната Ханны была удачно расположена — они могли пробраться и в кухню, чтобы в молчании заварить еще один чайник травяного чая с медом, и сходить в туалет, поскольку из-за чая приходилось бегать туда ночью бесчисленное количество раз, не проходя при этом мимо спальни матери.

По утрам линолеум пестрел пятнами от чая и меда. Пустые коробки из-под дисков лежали вперемешку с книгами, которые они читали друг другу вслух: антологии молодых поэтов с громкими словами свободной любви в тот период жизни, когда любовь наиболее сильна.

Сейя уже не помнила, что их разлучило. Ах да, гимназия когда они выбрали разные уклоны. Ханна предпочла ремесленнический уклон. Естественно, уже через год она разочаровалась, но время ушло. Контакт был потерян. Закончились ночи на Ландсвэгсгатан. В юности более сильной и хрупкой бывает не только любовь. Это же относится и к дружбе.

Неужели речь шла всего о паре лет? Она считала, что Ханна знает ее лучше, чем кто-либо другой. Определенно лучше родителей и друзей детства, которым было отказано в дружбе со взрослой Сейей — той Сейей, которая спала с парнями и сделала аборт после девятого класса.

Дружба достигла кульминации именно в тот вечер: она упала в кровать Ханны, после того как ее выпустили из больницы Эстра, взяв обещание, что она сразу же отправится домой к родителям. Они словно никогда еще не были так близки. Выпившая красного вина мамаша подозрительно обхаживала ее и спрашивала снова и снова, не позвонить ли все же маме Сейи. В конце концов Ханна закричала, чтобы она не лезла не в свое дело.

И именно после той ночи дружба начала таять. Общение с другими друзьями участилось. Внезапно контакты с Ханной свелись к встречам только на вечеринках, организованных приятелями.

Теперь Ханна смущенно рассмеялась в телефонную трубку.

— Прошло лет шесть. Или больше. Чем занимаешься?

— А ты чем занимаешься? — задала встречный вопрос Сейя, услышав детский голосок на заднем плане. — Ты что стала мамой?

— Да…

В голосе Ханны прозвучала гордость.

— Его зовут Маркус. Ему четыре.

— О Боже. Я и понятия не имела, что у тебя ребенок.

— Но в этом нет ничего странного. Мы ведь не общались…

— Да, шесть лет. Или больше. Я… — Она помедлила. — Я слышала о твоей маме. Мне очень жаль.

На другом конце линии стало тихо, и на мгновение Сейя подумала, что поспешила. Ханна тяжело вздохнула.

— Ох да. Спасибо. Это случилось вскоре после того, как мы виделись в последний раз. Странно, что можно так чертовски сильно злиться на кого-то за нежелание больше жить, но для меня это было как предательство… Нет, не предательство. Черт, как удар кулаком в лицо. Вот тебе за уверенность, будто я навечно в твоем распоряжении только потому, что мне случилось быть твоей мамашей… ведь на самом деле она всегда чувствовала себя неважно… Она вскрыла вены в ванной — как мы писали в наших подростковых стихах. Так она и сделала.

— Я читала в газете, но не знала, каким образом…

— Нет, я знаю. Конечно, одна из деятелей культуры Гётеборга. Это чересчур дипломатично. В последние десять лет ее нельзя было назвать даже «кем-то бывшей», учитывая, что она никогда не являлась никем особенным. Просто злобной старой алкоголичкой с комплексом неполноценности, скрываемым за манией величия. Фу, я такая ужасная — слышишь, я по-прежнему злюсь. Но ты же помнишь, какая она была.

Сейя промолчала, не сумев найти правильных слов. Она всегда чувствовала себя неловко в обществе матери Ханны — но вовсе не столь неуютно, как случается в обществе родителей друзей. Она так и не смогла понять, в чем заключалась эта неловкость.

Ханна, кажется, поняла.

— Я хочу сказать, в то время она казалась мне напряжной, но какой подросток не считает такой свою мамашу? Я только потом поняла, что на самом деле у нее было не все в порядке с головой. Самовлюбленная эгоистка, которой проще лишить ребенка матери, чем растормошить себя и найти нормальную работу, стать как все обычные люди. Нет, ей требовалось быть неудачливой, непринятой и непонятой актрисой. Лучше умереть, чем работать кассиршей в универмаге «ИКА».

После горького смеха Ханны воцарилась тишина.

— Прости. Сейчас я чувствую себя такой же сумасшедшей, как она. Ты звонишь первый раз за столько лет, а я вываливаю на тебя… Ты просто застигла меня врасплох. Услышала твой голос, и разом нахлынули воспоминания. Тинейджерские пьянки и первая… все первое.

— Да, как раз в те годы все было в первый раз, — согласилась Сейя и устыдилась, что раньше не нашла Ханну из-за собственного упрямства. — Я тоже много раз собиралась тебе позвонить, знаешь… В последние наши встречи я не очень хорошо себя чувствовала…

Ханна помедлила.

— На самом деле все началось, когда я бросила гимназию. У меня был приступ анорексии, и, понимаешь… всего стало слишком много. Парни, и все это дерьмо…

Сейя осторожно кивнула, хотя Ханна не могла этого увидеть. Ей казалось, что она понимает, поскольку и сама пережила то время, когда жизнь вдруг ускорялась в том круге, на пороге которого они стояли, смешные подростки в кожаных куртках с заклепками и висячими замками на шее. После тех первых, неловких и стыдных сексуальных опытов она верила, что это и есть ключ к счастью и самоутверждению, хотя раз за разом они приводили лишь к унижению и печали.

Она вспомнила, как однажды они сидели у Ханны за туалетным столиком и критически рассматривали свои отражения в зеркале.

— Мы две грязные потаскушки, — сказала Ханна, и Сейя серьезно кивнула, а секунду спустя они начали безумно хохотать и Ханна швырнула Сейе в лицо мокрое полотенце.

Сейе лучше удалось сохранить свою репутацию — она встретила парня не из круга их знакомых, и оставалась вместе с ним полгода, до конца девятого класса, пока Ханна перебиралась из одной койки в другую. То, что у Ханны был грубый, богатый сексуальными терминами жаргон, успешно скрывавший ее неуверенность в себе, не улучшало ситуацию. Как и то, что она предпочитала облегающие топы и джинсы, которые даже наполовину не смотрелись столь же привлекательно на тонких ногах и плоской груди Сейи, как на рано развившемся теле Ханны. Этой комбинации вполне хватало для их окружения, выносившего быстрые приговоры, — ограниченного круга старших парней и их свиты из молодых девчонок. Ханну окрестили подстилкой.

В первый раз Сейя услышала прозвище Ханна Герпес, сидя за столиком у окна в кафе «Норра сташун». Она проигнорировала это — все знали, что Ханна ее подруга, но оно ей нравилось. Постепенно прозвище все больше приживалось, и Сейя каждый раз протестовала: «Эй, она уже не трахается больше направо и налево, она повзрослела…» Но и тогда чувствовала, как ее уверенность в себе возрастает при сравнении с той, кого она раньше считала лучше себя с ее большими сиськами, волнующим голосом и вечеринками, на которые все приходили.

Естественно, девочки-подростки радуются чужим неудачам и постоянно проводят сравнения, но Сейе все равно стало стыдно, когда Ханна заговорила о том, как плохо ей было, когда их связь прервалась.

— Я переехала в Стрёмстад и ходила в гимназию там. Одна из приятельниц матери сжалилась надо мной. Для меня это было хорошо. Отрешиться от всего и начать заново. С чистого листа, когда никто о тебе ничего не знает. Это, кстати, напоминает наркотик. Появляется желание снова и снова срываться и оседать где-то в другом месте.

Сейя подумала о Глэнтан:

— Я хотела пригласить тебя к себе, — сказала она, убедившись, что хочет именно этого. — Бери с собой Маркуса и приезжай. Но не буду притворяться: я позвонила тебе еще и потому, что мне нужна твоя помощь в одном вопросе.

— Помощь? А чем же я могу тебе помочь? — удивилась Ханна.

— Скажем так, мне нужна твоя помощь в том, чтобы покопаться в прошлом.

Ханна саркастически рассмеялась.

— Черт, Сейя. Но, конечно, я хорошо умею копаться в прошлом.

— Ну, тогда я буду страшно рада тебя видеть, — поспешила сказать Сейя. — У меня несчастная любовь, а дома имеется несколько бутылок вина. Ты окажешь мне большую услугу, если приедешь и поможешь их выпить.

В этот раз Ханна рассмеялась беззаботно.

— Когда? Сейчас?

— Да, немедленно. Я встречу тебя на остановке.

— Наркоманка.

— Да, кажется, но, думаю, в последнее время она соскочила, прежде чем… пропасть.

— То есть она пропала?

Ханна посмотрела на нее, вытаращив глаза, хотя за секунду до этого ее веки выглядели отяжелевшими от выпитого вина.

Они перетащили на чердак телевизор и видео, и Маркус заснул под фильмы, предусмотрительно захваченные с собой его мамой. Из динамиков шептала Нора Джонс: «Пойдем со мной: мы будем целоваться на вершине горы», — на мойке стояли остатки цыпленка по-тайски. Почти полностью опустошенная трехлитровая коробка вина балансировала на краю полки.

Сейя приоткрыла окно на кухне и впустила ночной воздух, когда Ханна прикурила сигарету. Высокое пламя зажигалки опалило ей ресницы, и Ханна вздрогнула.

— Черт, черт! И это тоже совсем как раньше!

— Ну нет… Так вот, она исчезла, но пока плевать на это. Мне просто нужно узнать, кто она была. Я потом тебе все объясню, а сейчас хочу разобраться в нескольких вещах, поскольку они просто-напросто жутко действуют мне на нервы.

— Да, Сейя, я очень хочу тебе помочь, но не помню ее. Так много было всякого народа — приходили и уходили из нашей компании. Молодые девчонки и… знакомые, которых мы на самом деле не знали. Только узнавали при встрече. Да… но ты сказала, темноволосая?

— Черноволосая, по крайней мере потом. Кажется, сперва у нее были красные волосы, розово-красные. Какое-то время я часто видела ее в «Норра», мы говорили об этом, когда встречались в последний раз. Она обычно писала в гостевых книгах. У нее был псевдоним… э-э… черт, я забыла.

Ханна улыбнулась при воспоминании о гостевых книгах кафе «Норра».

— У меня был ник Ханнами.

Сейя оживилась.

— Интересно, что стало с этими книгами.

— Ты имеешь в виду потом?

— Да, когда кафе закрылось.

— Ну, будем надеяться, что их сожгли. Учитывая все то сентиментальное дерьмо, которое мы там понаписали. Помню, однажды написала о своих мыслях о самоубийстве, даже не подумав, что список псевдонимов меня разоблачит. Так что когда я пришла туда в следующий раз, там сидели три совершенно незнакомые девицы, или почти незнакомые, и ждали меня, чтобы убедить, что жизнь не такая уж плохая вещь. А я уже почти забыла, что написала это!

Она пролила вино на брюки. Сейя встала, чтобы дать ей соль, но Ханна только отмахнулась.

— А, плевать. Эти старые джинсы все равно на мне не застегиваются. Пора понять, что они мне малы, и выбросить.

— Мне кажется, она дружила с Коре… Я часто их видела вместе. Они не встречались, но, во всяком случае, были друзьями. Хотя о Коре мы тоже уже черт знает сколько не слышали.

Ханна, кажется, задумалась. Столбик пепла с сигареты упал ей на колени.

— Хотя подожди. Кажется, я знаю, о ком ты говоришь. Довольно маленькая девчонка, я имею в виду, невысокая. Помнишь, она всегда носила белую кожаную куртку?

— Точно, белая кожанка, а на спине написано «Alice Under».

— И эти розово-красные волосы!

— Да, про нее я и говорю!

Теперь настала очередь Сейи пролить вино. Пятно впиталось в светло-зеленую скатерть, образовав узоры вокруг тарелочек с горящими колеблющимися свечами. Приглушенные звуки с чердака заставили ее прижать руку ко рту.

Ханна встала и на нетвердых ногах направилась в коридор.

Сейя осталась сидеть и какое-то время смотрела на пятно, потом взяла солонку и высыпала ее содержимое на скатерть. Образовалась розовая кашица.

Лестница заскрипела, и Ханна прокралась обратно в кухню.

— Я знаю. Она какое-то время встречалась с Магнусом. Помнишь, Магнус, такой, с бородкой. Который на скрипке играл. Однажды я целый день проболтала с ними в Сульсидан. Не помню, как ее звали и о чем мы говорили. Черт знает, о чем я тогда могла говорить!

Она тяжело опустилась на стул и накрыла ладонью руку Сейи.

— Но теперь ты должна рассказать, в чем, собственно дело!

Сейя посмотрела на пальцы Ханны с длинными ногтями, покрытыми темно-фиолетовым лаком. Под ее собственными, коротко остриженными и ненакрашенными, ясно виднелась полоска грязи с конюшни.

Она понадеялась, что взгляд отражает ее чувства.

— Обещаю, Ханна. В свое время. Но сейчас мне нужно просто узнать ее имя и… что с ней случилось.

— То есть ты думаешь, с ней что-то случилось?

— Я слышала, будто с ней что-то произошло… и потом узнала, что она мертва. Мне просто нужно знать это, иначе я не успокоюсь, а единственное, что у меня есть, — это отрывочные воспоминания и ты.

— И конечно, гостевые книги «Норра». Список псевдонимов, — добавила Ханна.

— Да, точно. Но пока я о них не думала.

Ханна подозрительно посмотрела на нее.

— Сейя, какое отношение все это имеет к тебе? Ты уверена, что не нужно за тебя волноваться?

Сейя сжала руки.

— Не нужно волноваться. По крайней мере сильно. А сейчас я постелю себе на диване, потому что тебе придется тесниться в моей кровати вместе с сыном.

У Ханны, казалось, уже не было сил протестовать против такого щедрого предложения. Она благодарно кивнула Сейе.

— Я на самом деле жутко устала. И напилась.

Перед тем как забраться на чердак, она обернулась.

— Ты ведь сама это сказала.

— Что?

— Про гостевые книги. Я знаю парня, знакомого с одним из бывших владельцев «Норра». У него ресторан на соседней с Кунгсгатан улице.

Ханна отправилась спать, а Сейя в последний раз пошла на конюшню. Старая дверь заскрипела. Нужно не забыть смазать петли. Она не стала зажигать лампочку, а просто стояла в темноте и слушала успокаивающие звуки — шуршание лошадиной морды по овсу и хрумканье. Усталость и опьянение исчезли, сменившись редкой, почти невероятной по силе энергией.

Она вернулась в дом, включила компьютер и как безумная писала остаток ночи.