Замерзшее мгновение

43

Отправиться в ночлежку «Клара» в половине восьмого вечера выпало надолго Бекман. Она как раз собиралась закончить рабочий день и уже дважды звонила Ёрану и детям, предупреждая, что задержится.

Заведующая ночлежкой для бездомных женщин позвонила Карлбергу сразу после семи и сообщила, что Сусанн Енсен за десять минут до того зарегистрировалась для ночлега. Как обычно, в случаях с детьми или женщинами, находящимися в трудных жизненных ситуациях, комиссар передал эту работу Бекман. Ей нравился Телль, но он был слишком предсказуем.

Она молча приняла поручение, сознавая, что Ёран запишет ей в минус еще одну задержку на работе и в качестве компенсации проведет очередной вечер в баре.

Простуда начала проходить, но она по-прежнему чувствовала себя смертельно уставшей. Если бы не гордость, она бы попросила Телля направить туда кого-нибудь другого из группы, не проведшего почти все рождественские праздники вдали от своих детей. Но она достаточно давно работала в полиции, чтобы сознавать: это подобно добровольному согласию съесть все то дерьмо, которое охотно выльют на нее старые консервативные служаки, как только им представится удобный случай. Трудно в это поверить, но все еще существовали полицейские, считавшие, будто эта профессия требует большей отдачи, чем может себе позволить нормальная, ответственная мама с маленькими детьми. Это приводило ее в бешенство. Однако порой она готова была с ними согласиться.

Когда она набрала номер домашнего телефона в третий раз, в ухо забубнил автоответчик — они частенько не успевали вовремя подойти к телефону. Обычно она клала трубку и перезванивала, зная, что они дома. Теперь же не стала этого делать, обрадовавшись, что не придется препираться с Ёраном, слушая его в лучшем случае насмешливый, а в худшем — разочарованный голос, когда он поймет, что и сегодня вечером она не успеет пожелать детям спокойной ночи. Она наговорила короткое сообщение, три раза чмокнула трубку и отправилась в путь.

В Бруннспаркене она с трудом пробралась сквозь столпотворение трамваев, велосипедистов и пешеходов, выходивших на проезжую часть, даже не оглянувшись. В этот момент позвонил Карлберг, чтобы сообщить о новом звонке из «Клара». Теперь оттуда сообщили, что Суссан Енсен там не осталась. Заведующая не знала, что это означает. Или она вышла за покупками и скоро вернется, или же пронюхала, что ее разыскивает полиция.

Бекман решила все же проделать остаток пути. Перед ней возвышалось здание суда, а ночлежка должна находиться прямо за ним. Если она и упустила Енсен, то по крайней мере переговорит с персоналом.

В это время суток в длинном коридоре царило оживление. Одновременно с Бекман пришли две женщины и привычно запихнули свои ботинки, куртки и сумочки в запирающиеся шкафы, стоявшие вдоль одной из стен. Ключи были снабжены резиновыми браслетами, какие обычно бывают в бассейне. За шкафами следовала раскрытая книга регистрации, рядом с которой стояла молодая женщина с тонкими хвостиками и коротко здоровалась с ночными гостями. Многие наверняка бывали здесь постоянно, поскольку большинство из них она называла по именам.

Бекман попыталась не рассматривать здешних посетителей в качестве трагических личностей, убедив себя, как обычно при общении с людьми, находящимися в уязвимом положении, в несколько другом: это совершенно обычные мужчины и женщины, которым не повезло в жизни, оказавшиеся на дне, но пытающиеся выбраться наверх. Ведь в жизни нет ничего постоянного.

«Это ведь могла быть и я». Сейчас у нее не было сил додумать эту мысль до конца — например, что может случиться, если во время следующей серьезной ссоры Ёран выставит ее за дверь, поскольку дом изначально принадлежал ему. «Но это не я».

Пожилая женщина с темными волосами, стянутыми в узел на затылке, показалась ей знакомой. Она сняла с шеи ярко-зеленый платок, и Бекман попыталась вспомнить, где могла ее видеть. Потом в памяти всплыли теледебаты о новом законе о проституции. Женщина выступала от имени всех проституток, бездомных, алкоголичек и наркоманок и яростно утверждала, что новый закон о покупке сексуальных услуг ухудшает положение уличных женщин, поскольку клеймит их занятие и вынуждает скрываться. Затем последовали стандартные аргументы «за» и «против», и Бекман удивилась, как эта статная женщина может принадлежать к так называемым отбросам общества.

Не то чтобы Бекман была готова поверить в миф о счастливой проститутке. В тесной прихожей, словно лишенной кислорода, имелась масса доказательств противоположного. Здесь стоял сильный запах немытых тел и перегара. Она заметила, что никто не встречается с ней взглядом, и сперва отнесла это на счет того, что, как обычно, невольно обнародовала свою принадлежность к полиции.

— Вы должны зарегистрироваться, — все же сказала девушка с хвостиками как раз в тот момент, когда Бекман собиралась представиться.

На секунду она потеряла дар речи, испытав детское желание решительно опровергнуть собственную причастность к миру бездомных, но тут же поняла, что это абсурдно и к тому же унизительно для окружающих. Вместо этого она незаметно показала свое удостоверение, как и собиралась с самого начала. У девушки с хвостиками покраснели уши, но она быстро опомнилась.

— Маргарета говорила, что вы должны прийти. Пойдемте со мной, я покажу, где она сидит.

Она направилась впереди Бекман по коридору. Судя по высоким шкафам, здесь раньше был проход для официантов в красивых старых парадных апартаментах, где размещалась ночлежка.

Девушка явно сожалела о своей ошибке и, казалось, хотела объясниться.

— Красивое помещение, — опередила ее Бекман, прервав напряженное молчание.

— Да, точно. Тут объединены две огромные квартиры. Мы их немного перестроили, но постарались сохранить очарование старины.

«Мы, — подумала Бекман. — Ей вряд ли больше двадцати пяти лет».

— Вы давно здесь работаете?

Девушка, которую, согласно надписи на бейдже, звали Сандра, остановилась перед дверью. Рядом горела красная лампочка «занято».

— Я работаю здесь полтора года, пришла сразу после окончания учебы.

Она сделала извиняющийся жест.

— Сюда каждый вечер приходит так много народу, невозможно всех запомнить. Я, конечно, сразу заметила, что вы не…

— Ничего страшного, — прервала ее Бекман. — Вы встречали Сусси — Сусанн Пильгрен, или Енсен, — за то время, что работаете здесь?

— У нас есть одна Сусанн Енсен. Периодически бывает раз или два в неделю. Потом какое-то время отсутствует и появляется снова.

— Что вы можете о ней сказать?

— Вы имеете в виду как о человеке? Ну… Часто мы не слишком много знаем о женщинах, которые живут здесь, в наши задачи не входит собирать информацию. Поэтому они и приходят сюда — поскольку могут побыть в безопасности и, простите, никто ничего не вынюхивает. А Сусси вообще неразговорчива — спит и уходит рано утром. Никогда ни с кем не ссорилась, если вы это имеете в виду.

— Она всегда приходит сама? И в каком состоянии? — спросила Бекман.

За закрытой дверью послышался голос заведующей Маргареты Сконер. Сперва она говорила громко, потом тише, будто пристыдив кого-то.

— Вы имеете в виду, пьяная ли она? Да, частенько. Большинство женщин, которые живут здесь, злоупотребляют алкоголем или наркотиками. У нас в отличие от других мест нет таких правил, что нельзя приходить, если они пьяны или обкурены. Тогда от нас бы не было никакой помощи — женщины в самом уязвимом положении оказались бы беззащитны. Так что, конечно, она часто в плохом состоянии, но не создает проблем, как другие. Во всяком случае, здесь.

Бекман кивнула. За дверью по-прежнему было тихо. Несмотря на горящую красную лампочку, она постучала костяшками пальцев и вошла.

Маргарета Сконер удивленно подняла взгляд от чистого письменного стола.

— Простите?

— Карин Бекман из полиции. Мы разговаривали по телефону.

Сандра пробормотала, что вернется к регистрации, и Сконер коротко кивнула в ее сторону.

— Да, конечно, по поводу Сусанн Енсен. Вы слышали, что она снова ушла. Иногда у здешних обитателей обостренный нюх на блюстителей закона… Может, я чем-то могу помочь?

Бекман присела на стул для посетителей, гораздо менее удобный, чем тот, на котором сидела Сконер, и в дверь осторожно постучали. В проеме снова появилось лицо Сандры.

— Простите, я только хотела сказать, что Сусси снова пришла. Она на кухне.

— Меня ждут дела, — поспешила сказать Сконер, заметив, что Бекман собралась встать. — Может, мы закончим здесь, прежде чем вы начнете с Сусанн?

Бекман заколебалась.

— Я вернусь к вам в другой день, если понадобится, — наконец решила она. — Наверное, лучше сразу взяться за Сусанн. Как вы сами сказали… дух полиции распространяется мгновенно.

Верхняя часть двери была стеклянной, и через нее Бекман увидела огромную, как в ресторане, кухню. Дверь была приоткрыта, и наружу сочился запах еды, готовящейся на плите, и лазаньи из многочисленных коробок. На бумажке, приклеенной к копилке, было написано, что лазанья стоит десять крон за коробочку. За длинным столом ели три женщины. Одна из них читала газету и оживленно разговаривала сама с собой.

— Сусси — та, с короткими волосами и в красной кофте.

Сандра взяла Бекман за руку.

— Постарайтесь быть немного более… гибкой с ней. Понимаете, мне кажется, в «Клара» хорошо то, что женщины чувствуют себя здесь в безопасности. Не думаю, что в городе есть много мест, где они ощущают себя защищенными, если вы понимаете, о чем я…

Бекман улыбнулась.

— Обещаю быть настолько гибкой, насколько это возможно.

Представляясь, Бекман поняла, что Сусанн Енсен, возможно, даже не знает, что ее брат мертв. Енсен судорожно отдернула руку, когда Бекман попыталась дотронуться до нее, предложив поговорить наедине. Однако Енсен явно хотела избежать сцены и в конце концов неровной походкой отправилась вместе с Бекман в комнату, где должна была ночевать.

Комната была небольшой, а меблировка состояла из двух двухъярусных кроватей и комода, но покрашенные в белый цвет стены и высокие окна все равно делали пространство уютным и воздушным. Кровати были заправлены белым, накрахмаленным бельем. Увидев их, Бекман вдруг испытала странное желание лечь на нижнюю койку и просто поспать, без мужа и детей, постоянно требующих внимания. Потом она поразилась, что даже в такой ситуации не чувствует благодарности за свое привилегированное существование. Усталость действительно побеждает все остальное.

Сусанн Енсен по-турецки уселась на покрывало и уставилась на свои носки. Она промолчала, когда Бекман обратилась к ней. Внешне она не походила на брата. По крайней мере на фото Улофа Барта, прикрепленное к доске в комнате для совещаний полиции. Он был брюнетом, а она — светловолосой; возможно, схожесть проглядывалась в заостренности черт. Лицо Сусанн Енсен было почти прозрачным, с темно-фиолетовыми кругами под глазами, словно она всю жизнь недосыпала.

— Прежде всего я должна сказать вам, что ваш брат Улоф мертв, — тихо произнесла Бекман. Инстинктивно, словно чтобы согреть, она снова попыталась положить руку на колено Енсен. Та отбросила руку, но осталась сидеть неподвижно. Выражение ее лица не выдавало, поняла ли она содержание этих слов.

— Мне очень жаль.

Бекман показалось, что она заметила тень насмешливой улыбки, промелькнувшей на лице сидевшей напротив женщины.

Бекман неуверенно продолжила:

— Я понимаю, что у вас наверняка отрицательный опыт общения с полицией и вы не хотите со мной разговаривать. Но все, что вы могли бы рассказать, пригодится для розыска убийцы вашего брата. Я не знаю, как вы общались, попав в приемные семьи, и мне почти ничего не известно о юности Улофа и его взрослой жизни. Может, вы вспомните, были ли у него враги или кто-то желал ему зла. Все, что вы скажете, очень важно.

Она умолкла, ожидая реакции. Ее не последовало.

— Сусанн?

Енсен выглядела так, будто сильно замерзла: плечи подняты, челюсти стиснуты, кожа вокруг рта отливает красным и желтым. Руки плотно сжаты.

Бекман одернула себя. Следует уважать желание женщины, чтобы ее не трогали.

— Если я побуду еще какое-то время, может, вы скажете что-то попозже? — попыталась она снова. — А если не вспомните ничего, пока я здесь, то могли бы позвонить или написать мне потом. Я дам вам свои телефоны. Я бы также просила вас подумать, не слышали ли вы когда-либо, чтобы имя Ларса Вальца упоминалось в связи с вашим братом. Но не зацикливайтесь на этом. Это просто след, по которому мы пытаемся идти, но он может оказаться ошибочным.

Она просидела напротив отстраненной Сусанн Енсен три четверти часа, потом встала и размяла ноги, затекшие от неудобного положения.

— Я пойду.

Она осторожно положила рядом с Енсен свою визитку. Казалось, женщина спит с открытыми глазами. Но вдруг она повернула голову и на короткое время встретилась взглядом с Бекман, прежде чем снова сфокусироваться на своих руках, которыми теперь обхватила щиколотки. Издалека, если не приглядываться, она выглядела лет на двенадцать.

Бекман не приглядывалась, но, казалось, видела Сусанн Енсен яснее, чем ей бы хотелось.

— Пожалуйста, позвоните мне, — наконец сказала она. — Даже если не желаете говорить о брате.

Когда Бекман вышла в прихожую, та была пуста, а десять строчек в книге регистрации уже заполнились. Она почувствовала тяжесть в груди, шагнув на булыжную мостовую переулка, ведущего к центру города. Столь же узкая, как и переулок, полоска неба выделялась сине-серым цветом на фоне старинных каменных домов. В конце переулка светилась реклама распродаж на площади Фемман.