Падь

Глава 22

Слух резанул громкий звук открываемого засова. Факел осветил пыточную. Руперт сидел на полу у стены, вытянув ноги и свесив голову на грудь.

Граф приблизился к мужчине:

— Поди сюда, лекарь. Расскажешь всё без промедления — пытать не буду, — тот не шелохнулся. — Спишь, что ли? — Герард пнул его ногой в бок.

Руперт медленно завалился на камни пола.

— Факел сюда! — склонился Бригахбург над пленником, разворачивая его к себе.

Из груди мужчины в области сердца, загнанный по самую рукоять, поблескивая рубином, торчал кинжал. Вокруг лезвия расползлось тёмное пятно.

Бруно присвистнул:

— Собаке — собачья смерть… Кто ж знал… Нужно было охрану выставить. Кинжал знакомый, — вытащил он орудие убийства из тела, вытирая лезвие о сукно кафтана убитого, рассматривая.

Его сиятельство забрал у друга кинжал:

— Графини… Так он же был в шкатулке в кабинете.

— Дела-а, — протянул командующий.

— Идём, поговорить нужно.

— Дитриха будем ждать?

— Он не скоро освободится. В деревне у старосты. Потом ему расскажу, — граф обернулся к воинам: — Приберите здесь.

Уже было понятно, что кинжала графини в шкатулке не окажется. Достав пустые ножны, Герард со стуком захлопнул крышку:

— Кто-то вошёл в кабинет, взял кинжал, спустился в подвал и убил лекаря. Что убийца искал в шкатулке? Кинжал попался ему на глаза случайно. Русинку отравил лекарь — это ясно. Можно было бы подумать, что из мести, но раз его самого убили, значит, он мог выдать того, кто велел её отравить. Бруно, зачем кому-то нужно травить русинку? Если сейчас она не умрёт, то будет вторая попытка?

— Она русинка?

Бригахбург вертел в руках кинжал в ножнах, словно не зная, что с ним делать:

— Да. Сама призналась.

— Они непростые, эти русичи.

— Что ты имеешь в виду? — граф проверял содержимое шкатулки. Всё на месте.

— Прощать не умеют, — тяжело вздохнул командующий. — Мой отец… Он любил такую. Она погибла из-за него. Герард, что значит «если сейчас она не умрёт»?

Бригахбург опешил. Невзначай оброненная фраза вернула его к действительности. Значит ли это, что он сам не уверен, что иноземка выживет? Похоже, что так. От отравления ядом ещё никто не выживал. Мелькнула мысль, что он слышал от лекаря сомнение в полном исцелении его сына. Что будет с Ирмгардом, если русинка преставится? Она говорила, что нужно ещё четыре дня, и только тогда минует опасность.

— Почему ты её отправил в подвал? — услышал Бригахбург напряжённый голос Бруно.

— За непослушание, — не стал увиливать от ответа граф. — Хватит об этом!

— Я убью тебя, если она умрёт, — грозно прошипел рыцарь в лицо друга, багровея, хватая того за ворот рубахи на груди, рывком обрушивая его тяжёлое тело на стену у двери.

Герард, схватив Бруно за запястья, рванул их вниз. Послышался треск рвущейся ткани. Он, двинув его под дых, с силой прижал дерзкого командующего к двери:

— Что ты так всполошился? Лучше с Эрной разберись.

Тот, ахнув и согнувшись, жадно хватая воздух широко открытым ртом, резко разогнулся, направляя кулак в скулу сиятельного:

— Не твоё дело. Сам разберусь.

Они сцепились, падая, катаясь по полу.

Бригахбург, оказавшись сверху, выхватил кинжал. Приставив к горлу рыцаря, сплюнув кровавую слюну, процедил:

— Бруно, сейчас в тебе говорит злость. Лучше давай думать, как девчонку спасать. Мне её смерть не нужна.

— Ты её запер в подвале. На ложе тянул? Отказала тебе?

— Заткнись!

— Просил же не трогать. Не нужна она тебе. Только для забавы.

— Бруно, сейчас мы мирно всё обсудим или… убирайся к дьяволу! Я освобожу тебя от договора. Решать тебе, — угрожающие нотки в голосе хозяина обещали, что так и будет.

Командующий решительно одёрнул выбившуюся из-под туники рубаху, успокаиваясь. Уйти и оставить Наташу? Тогда у неё и выбора не будет, кроме как подчиниться графу, давшему ей покровительство.

— Я тебе её не отдам, — тихо сказал он.

— Вот и ладно, — выдохнул его сиятельство.

Терять последнего друга не хотелось, а девчонка сама решит, что и кто для неё важнее. Уступать Бруно он тоже не намерен. Зажав зубами кровоточащую рану на губе, Герард покосился на рыцаря:

— Если мы поймём, зачем хотят убить иноземку, мы найдём того, кто это сделал.

Тот вздохнул, всё ещё тяжело дыша, исподлобья охватывая стать соперника. Он был уверен, что русинка попала в подвал, потому что отказалась возлечь с ним. За что же ещё? Герарду кто-нибудь когда-нибудь отказывал? Бруно усмехнулся своим мыслям. Из девок, желающих попасть на услужение в замок, а вернее — на ложе хозяина, образовалась очередь. Он понимал: пока тот не добьётся своего, от девчонки не отстанет. Отступиться от неё? Не дождётся.

— Её никто здесь не знает. Если только дело не в ней, а в том, что она сделала.

Бригахбург отошёл к окну, сцепив руки за спиной:

— Ты об исцелении Ирмгарда?

— Погоди… Лекарь обмолвился, что твой сын пока не исцелён, — задумался командующий.

— Помню и уже сказал тебе, что мне её смерть не нужна.

— А ведь ты оставил её у старухи одну, без охраны. И к покоям вице-графа тоже надобно приставить охрану.

— Зачем кому-то нужна смерть моего сына? — удивился Герард.

— Месть?

— Всевышний… Кто? За что? Опоздали мы с лекарем. Он бы всё рассказал, — поморщился граф, вспоминая кинжал в груди эскулапа.

— Думай, кому и когда ты дорогу перешёл, — встал Бруно, потирая грудь, чувствуя боль под рёбрами. Всё-таки у друга тяжёлая рука.

— Отправь двух стражников к старухе. Поставь к покоям Ирмгарда одного. Ещё… Пропало украшение русинки, — на удивлённый взор рыцаря кивнул: — То, с каменьями. Снял тот, кто травил её.

— Кроме того, что она русинка, она сказала ещё что-нибудь?

Граф покосился на командующего:

— Она из благородной семьи. Сирота. Жила у приёмных родителей.

— Что? И ты молчал?

— Я сам узнал только вчера.

— И ты её отвёл в подвал? Герард, ты…

— Заткнись, Бруно!

— Что она сказала тебе такого, что ты…

— Бруно!

— Я женюсь на ней! Уже только за то, что она отказала тебе!

— Дьявол!

Командующий успел вовремя захлопнуть за собой дверь. В полотно с силой ударился серебряный кувшин. Упав на пол, громко звякнул, словно жалуясь на небрежное отношение, несколько раз качнулся, показывая вмятину на боку. Замер.

Кива вскочила с кресла, как только хозяин вошёл в покои сына. Она насторожилась, увидев у двери стражника. Да и все эти разговоры по тёмным углам замка о том, что иноземку убили, были необычайно удивительными. Кому понадобилось убивать её? За что? Кива не верила. Злые языки скажут и не такое. Просто та занемогла. А поскольку лекарю его сиятельство больше не доверял, то решили отвезти иноземку к знахарке. Она поможет.

Послеобеденное солнце освещало бледное лицо Ирмгарда.

Вице-граф открыл глаза, всматриваясь в хмурое лицо отца. Тот тяжело опустился на край ложа:

— Разбудил тебя, сын, — сжал в ладонях горячую руку парня.

Роднее его никого нет. И дороже. Он мог потерять сына, если бы не русинка. Герарда терзала мысль, что он виноват перед ней, позволив пойти на поводу своего желания. Поддался необузданному влечению. Такого с ним раньше не было. Не отпускала мысль, что всё, связанное с ней изначально пошло не так. Не хотел признаться, что иноземка сразу привлекла его внимание. Да разве только его? Командующий, воины только и делали, что смотрели на неё. Он тогда злился, желая спрятать её от любопытных вожделеющих взоров. Русичи… Стало понятно её дерзкое и необычное поведение. Дикарка. А мужа своего убила также легко и расчётливо, как того бандита? Бригахбург вздохнул.

Ирмгард смотрел на отца, усталого, задумчивого и такого одинокого. После смерти бабушки довериться вице-графу было некому. А так хотелось, чтобы кто-то выслушал и понял, не требуя ничего взамен, не осуждая за ошибки и прощая нечаянную грубость. От слабости лик отца расплывался. Взамен всплыло лицо той, которую хотелось вновь увидеть, лицо его Ангела с большими грустными глазами, тревожными и зовущими.

— Как ты себя чувствуешь? — сын выглядел гораздо лучше, нежели вчера. Разве теперь его состояние может ухудшиться? Почему? Рана затягивается. Он молод. Его досматривает Кива. Отчего он может умереть? Чего не знает граф, а знает девчонка и знал лекарь? Что их связывало?

Наследник устало качнул головой и закрыл глаза.

Кива, заглядывая в лицо его сиятельства, тихо начала:

— Хозяин, а иноземка…

По тому, как глянул на неё мужчина, поняла: лучше было бы родиться без языка.

Он решительно встал, наклоняясь к больному, касаясь губами лба, осеняя чело крестным знамением:

— Отдыхай, сын, набирайся сил.

Кормилица сердито уставилась на тихо закрывшуюся за хозяином дверь. Пробубнила:

— Вот и узнай у такого хоть что-нибудь. Одним взором убить может.

Юфрозина сидела перед полированной поверхностью серебряного зерца́ла, с недовольством глядя на своё мутное отражение. Когда к ней без стука вошёл Бригахбург, она поспешно встала, опуская глаза, приветствуя его лёгким наклоном головы.

Герард поцеловал ей руку и, как показалось графине, даже не коснулся её губами, вызвав в женщине чувство неясной тревоги. Она ощущала себя неуютно, несмотря на доброжелательное отношение экономки, вынужденной её опекать. Приставленная к ней компаньонка так и не пришла. Поведение мужчины казалось непозволительно вызывающим и весьма недружелюбным. И всё равно он ей нравился. До дрожи, до обморочного состояния.

Она понимала, что своим поведением только разозлила графа, наивно полагая, что может выдвигать условия. Если она изъявит желание покинуть замок и поехать в Италию во владения покойной матери, и Бригахбург не станет её удерживать, то чем это закончится, было понятно уже сейчас. Что она будет делать там одна? В монастыре их учили управляться с домашним хозяйством, но не с землями и рабами. Для этого есть управляющий. Появиться там вместе с мужем — совсем другое дело. Статус замужней женщины дарует защиту и уважение.

Да и как добраться до Италии живой? Нужна охрана. Много охраны. Юфрозина убедилась, что в этих местах путешествовать даже с многочисленной охраной небезопасно. Она едва не лишилась жизни. Эта девка… Надо признать, что она спасла её от насилия, но не от бандитов. Графиня сама сумела сбежать, когда началось сражение. Страх загнал в такие дебри, что только звук рожка помог выбраться. И что бы там ни говорила эта… Кто бы она ни была, Юфрозина сама вышла из леса, только сама.

Нет, обретя в Бригахе покой и возможность ни о чём не заботиться, она не готова покинуть это место. Здесь безопасно. А то, что она графиня — даёт надежду на многое. Её будущий муж серьёзно болен и неизвестно, как сложится всё в скором времени. Нужно терпеливо ждать, быть смирной и послушной, и, конечно, не сердить мужчину, который стоит рядом.

Жестом показав, что она может сесть, его сиятельство заглянул в зерца́ло, встретившись в его глубине с глазами своей будущей родственницы. Ему удалось немного погасить нахлынувшее раздражение, спрятав его за надменным изломом бровей.

— Графиня, скажите, что вам нужно. Я распоряжусь.

Она также смотрела на него сквозь глянцевый блеск серебра.

— Я хочу знать, придёт ли сегодня моя компаньонка.

— Вам придётся некоторое время обходиться без неё, — подавил вздох Бригахбург. Любое напоминание о русинке вызывало тревожное чувство ожидания беды. Прежняя уверенность в её выздоровлении таяла, как хрупкий весенний лёд исчезает под палящими лучами солнца. Хотелось увидеть её, убедиться, что с ней всё в порядке. После разговора с Бруно, он ни о чём другом думать не мог.

Юфрозина предпочла не выяснять причины отсутствия компаньонки. Придёт время и она узнает. Не от него. От неё не укрылось, как в лесу он часто останавливал свой взор на девке, думая, что никто этого не видит.

— Я распоряжусь о служанке. Общайтесь с ней знаками, жестами. Учите слова. Если она вас не устроит… будете обходиться без прислуги, — решительно сжал губы мужчина, сдерживая себя от резкого тона. Пугать невесту сына не хотелось. Сегодня она была тихой и сговорчивой.

Герард откланялся, предпочитая не напоминать графине о её необходимости навестить Ирмгарда. Тот ничего не потеряет от отсутствия общения с ней.

В дверь торопливо вошла молоденькая девка, старательно пряча заплаканное лицо. Сделав книксен, подошла к графине.

Юфрозина, показав знаками, чтобы её причесали, предалась мечтам, которым, как ей казалось, скоро суждено сбыться. Она скосила затуманенные глаза на высокий резной ларец из красного дерева, обитый тонкими чеканными серебряными лентами, стоящий на столике у зерцала. Видела себя в дорогих красивых нарядах и уборах, которых у неё множество. Рядом с ней будет красивый и мужественный мужчина. Он будет… Женщина вздрогнула от неосторожного движения служанки.

— Безрукая! — вскрикнула она, собираясь проучить чернавку.

— Простите, госпожа. У вас очень спутаны волосы, — служанка, приподняв плечи, сжалась в ожидании наказания. Хоть она не поняла окрика графини, но её рука, вскинутая для удара следом за рывком пряди волос, сказала за себя.

Юфрозина, вспомнив угрозу графа остаться вовсе без помощи, опустила руку. Сейчас она воздержится от расправы. Такого мужчину лучше не злить.

— Чеши дальше, — позволила она милостиво. — Потом поведёшь меня к портнихе.

Только служанка ничего не поняла, всё же молчаливо кивнув в знак согласия.

В автобусе из вентиляционного отверстия-пуговки над сиденьем била горячая струя воздуха. Лицо обжигало, и не было спасения от удушающего расплавленного напора. Наташа отдёрнула руку, так и не дотянувшись до раздражающего источника. Хотелось пить. Вспомнив, что в пакете на полке сверху есть початая бутылка минералки, девушка приподнялась над сиденьем, тут же падая назад. Ноги не держали. Тело изнывало от желания принять прохладный душ. «Неужели никому не жарко? Почему кондиционеры нагнетают горячий воздух?» — задыхалась она.

В тёмном автобусе слышались приглушённые голоса. О чем говорят попутчики, Наташа понять не могла, речь казалась незнакомой. Она прислушалась. Голоса стали явственнее и громче, будто невидимая рука увеличила звук радиоприёмника. Совсем близко прохрипел старческий голос:

— Нет, хозяин, она спит.

Девушка различила запахи: густой и ароматный медовый, острый и прохладный мятный, малины и смородины. Что-то ещё? Во рту ощущался вкус мёда и укропа.

Тихий мужской смутно знакомый голос раздался прямо над ней:

— Скажи, старая, она выживет?

— Захочет жить — выживет.

— Мне кажется или её лицо покрыто красными пятнами? Ты его намазала чем-то? И волосы.

— Она вся такая, хозяин. Так нужно. Мёд, масло, отвары, настойки… На источник бы её свозить.

— Велю в замок забрать.

— Нет, у вас не тот источник. Здесь есть недалеко. Нужно туда. Смыть с неё всё и снова намазать.

— Распоряжусь на завтра.

Хозяин? Наташа не ослушалась? Так это не сон?! Она в самом деле в средневековье? Пережитое обрушилось на неё ледяной лавиной, погребая под собой, пугая.

Девушка хотела открыть глаза и не смогла. Тело не слушалось. Совсем. Не дрогнул ни один мускул, ни малейшего намёка на движение пальцем, ни мизерной возможности глубоко вдохнуть. Она в коме или парализована?

Душа с тяжёлым стоном взметнулась вверх, опадая, словно не желая покидать полюбившееся место.

Как сказала старуха: «Захочет жить — выживет»? Да уж… Если больной очень хочет жить — врачи бессильны.

Хотела ли она жить? Наташа задумалась. Вот так, как сейчас — нет. Да и пятна какие-то… Аллергия? У неё есть таблетки. И антибиотики. Последние. С их помощью она, возможно, выкарабкается. А как же вице-граф? Ирмгард… Воспоминания скользили перед мысленным взором, замедляясь на ярких моментах его лечения. Не напрасно же она старалась?! Сколько она находится в таком состоянии? Если её исцеление под вопросом, то он обязательно должен выжить. Он должен жить! Его спасение где-то рядом в её сумке, только нужно передать, а она так устала…

Герард всматривался в опухшее — ни морщинки, ни складочки — лицо иноземки, больше похожее на маску, изменившую его до неузнаваемости, отливающую зеленовато-жёлтым колером уродливых пятен, проступивших сквозь слой снадобья.

Сон… Тот сон в лесу. Ему тогда снилась ведьма. Эта самая знахарка. Значит ли, что сон начал сбываться? Он будет виновен в смерти зеленоглазой иноземки. По его вине она попала в подвал, и туда пришёл отравитель. Если бы её не было в подвале, убийца всё равно настиг бы девчонку в другом месте. Почему же её отравление и возможную смерть он связывает с собой? Значит ли это, что предсказание сбудется позже?

— Скажи, старуха, можно ли изменить предначертанное?

— Не знаю, хозяин, — вздохнула она. — Я столько раз хотела умереть и родиться заново. Как видите, я всё та же и всё ещё живу.

Мужчина наклонился к уху иноземки:

— Птаха, ты должна меня слышать… Ты обещала мне, что мой сын будет жить.

Наташа чувствовала, как по гортани в желудок скатывается жидкость: вязкая, приторно-сладкая, с лёгкой горчинкой, тошнотворная.

Старческий голос указывал кому-то, что и как нужно делать. Молодой — покорно соглашался. Кэйти.

— Руха, госпожа не останется с этими пятнами на всю жизнь?

— Не знаю, девонька. После отравления никто не выживал. Что уж говорить о пятнах.

Послышались слабые сдержанные всхлипы:

— Она такая хорошая.

— Смерти всё едино. А ты ступай домой. Приходи поутру. И возьми из корзины снеди, что ты принесла. Там много всего. Куда столько? Стухнет.

Всё стихло. Хлопнула дверь, и недовольное брюзжание старухи смешалось со звуком льющейся воды.

— Они, что, и ночью будут здесь околачиваться? Всех болезных распугают. Видать, непростая ты, Голубка, раз хозяин стражников приставил.

Наташа сквозь дрёму слышала, как гудит жук, залетевший на тепло горящего огня в печи. Как продолжает бурчать старческий голос, удивляясь каким-то лакомствам, причмокивая, запивая из кубка. Как ворвался в её сознание знакомый мужской голос и с неподдельным беспокойством спросил:

— Что иноземка? Скоро ли ты поставишь её на ноги, старуха?

— Я не Господь Бог, — неохотно откликнулась та.

Бруно приблизился к топчану. Слабые отсветы озаряли лицо русинки.

— Всевышний… Наташа…

В его голосе читалась растерянность и… скорбь? Не рано ли он её хоронит? Девушка внутренне сжалась.

Она видела себя чужими глазами, глазами мужчины, который недавно называл её красавицей, а сейчас видел перед собой… кого? Воображение и в этот раз постаралось на совесть. Один безобразный образ сменялся другим. Что с её телом? О чём говорили граф и старуха, Кэйти и, теперь вот, Бруно? Она подцепила болезнь Хансена? В средневековье — это проказа, внушающая страх и отвращение. Это невозможно! Эта хворь появляется при несоблюдении личной гигиены. К Наташе это не относится. Могла бы она говорить, послала бы всех к чёрту! Это же аллергия! Таблетки сорбента связали и выводят из организма яд! Через поры кожи, в том числе. Ведунья права: следует очистить кожу в источнике от того, чем она её намазала.

Командующий был растерян и подавлен. Перед ним лежала обездвиженная женщина, которая недавно вызывала недоумение и восхищение своей дерзостью и смелостью. И что с ней сделали? Из-за вице-графа? Вопрос «Кому нужна смерть сына хозяина?» не давал покоя.

Бруно вышел из избушки, размышляя о том, что человеческая жизнь ничего не стоит. Сегодня ты живёшь, дышишь, воюешь, а завтра тебя нет. Почему именно Наташа?

— Убью сукина сына, — шептал он исступлённо, вскакивая в седло скакуна. — Найду и убью.

То, что нас не убивает, делает нас сильнее. Как это по-латыни? Вспоминай, Ильина!.. Quod non interficiat nos facit fortior nobis.

«Твари! Травить меня? Убивать? Кто вам дал такое право? Вы не Бог, господин убийца! Я вернусь и найду вас. Если потребуется убить — убью не задумываясь». Волна дрожи прошла по позвоночнику, прострелом ударила между лопаток, словно туда со всего маха всадили копьё.

Наташе показалось или действительна она почувствовала движение пальцев на руке? Она внутренне улыбнулась. Дышать стало легче.

Просторные покои встретили Бригахбурга привычной темнотой. Луна ушла за угол здания, царствуя на той стороне.

Он долго сидел у купальни, слушая успокаивающее журчание воды. Августовская ночь не хотела отпускать уставшего путника.

Сев на ложе, он стянул ботфорты, бросая на пол. Вытянувшись на простыне, немигающим взором уставился на складки свисающего полога, заставляя себя успокоиться и думать о чём-нибудь приятном. Только ничего приятного на ум не шло. Перед глазами стоял лик иноземки: всё такой же притягательный, дразнящий… И лик сына… Они такие разные, а оказались связаны одной нитью. Ничего, завтра будет новый день и принесёт он покой и радость. Он лично отвезёт русинку к источнику. Она поднимется.

Его сиятельство открыл дверь в комнату сына, чувствуя приближение чего-то ужасного. Кормилица стояла на коленях в изголовье ложа вице-графа, сложив руки в молитвенном жесте. Глаза её были закрыты, губы беззвучно шептали слова молитвы.

Бригахбург застыл у двери. Ирмгард был бледен и тяжело дышал. Его тело, покрытое холодным потом, сотрясала мелкая дрожь.

Мужчина, сделав несколько шагов в сторону наследника, остановился в нерешительности.

Кива обернулась, прошептала едва слышно:

— Хозяин, ему очень плохо. У него снова огневица. Спасите его.

Герард замер. В мозгу раскалённой молнией пронеслись вещие слова девчонки: «Ещё четыре дня, а там и не понадоблюсь». Это конец? Она умирает там, а его сын умирает здесь. Он не думал, что это произойдёт так скоро.

— Кива, что давала иноземка Ирмгарду? Ты видела? Я говорил тебе смотреть за всем, что она делает. Где она брала зелье?

— Я ничего не поняла, мой господин. Она что-то доставала из сумочки, что на её поясе. Я только подносила кубок с водой.

— Сумка… — прищурился граф, вспоминая, как искал в ней пропавшее украшение. Сумка осталась в её покое.