Падь

Глава 24

Юфрозина сидела у открытого ларца с украшениями, когда в покои вошёл граф. Взглянув на него, она поспешно встала, намеренно не закрывая крышку ларца — пусть видит её богатства. А посмотреть было на что: старинные женские украшения из золота, серебра и чёрного металла, с камнями и без них; цепи и гарнитуры более тонкой работы с самоцветами и чеканными вставками. Всё смешалось, переплелось.

На его сиятельство обилие украшений, переливающихся всеми цветами радуги, подействовало угнетающе. Он, дивясь их количеству, подумал, что даже в его древнейшем роду у женщин нет столько каменьев и добра, сколько в ларце венгерской графини. Знать бы, каким путём они нажиты. Впрочем, если и есть на них кровь, то в этом его вины нет.

— Графиня, — мужчина немного волновался, — я бы хотел вернуться к нашему прежнему разговору. — Он устроился на скамью у окна, приглашая Юфрозину сесть напротив. Не дождавшись отклика, продолжил: — Поскольку вы не пожелали перенести время свадебного пира, вопрос будет решён иначе.

Женщина замерла в ожидании того единственного решения, на которое она рассчитывала. Бригахбург вскинул подбородок:

— Место моего сына на свадебной церемонии и затем на пиру займёт его доверенное лицо. После пира вас проводят в покои законного супруга.

— Как такое возможно? — отшатнулась графиня от отца жениха. Лицо исказила саркастическая улыбка. — Вы хотите обмануть меня?

— Чем же? — Герард заметил, как она побледнела. — Вся Европа поступает так в — на первый взгляд — безвыходной ситуации. Странно, что вы этого не знаете. Вы общались с его величеством королём Иштваном, вращались в тех кругах. Должны знать о таком необычном способе.

Юфрозина задумалась: граф прав и она общалась с монархом, но… нечасто и недолго. А «вращались» так и вовсе не было. Но об этом Бригахбург не узнает.

Его сиятельство видел её терзания и ожидал любой реакции на свои слова, вплоть до обвинения его в непорядочности.

— Хорошо, — вздохнула графиня, — я готова ждать выздоровления вице-графа.

— Завтра поутру вы навестите его, — смягчился Герард, осторожно взяв её руку, чувствуя дрожь точёных ледяных пальцев.

Юфрозина задержала дыхание, когда он склонился к её руке в длительном благодарном поцелуе. Его ласкающее дыхание коснулось её кожи, прошлось дрожью по телу, лишая разум воли. Когда за мужчиной закрылась дверь, женщина неистово перекрестилась.

— Дьявол-искуситель, — прошептала на выдохе, поглаживая место поцелуя.

Бруно, осадив коня, взлетел на крыльцо замка. Без стука ворвался в хозяйские покои.

Бригахбург лежал на ложе поверх покрывала, уставившись в окно. Сколько всего передумано… Медовуха не помогала. Хмель, затуманив голову, отступил, уступив место досаде. Герард был недоволен собой. Такое случалось редко. Казалось, всё идёт хорошо — сыну лучше. Но его что-то угнетало, грызло изнутри, отравляя разум и наполняя горечью душу. Он снова думал об иноземке. Именно эти настойчивые мысли не давали ему сосредоточиться ни на чём другом. Он не мог объяснить себе, почему встречи с ней стали ему нужны, почему его так влечёт к ней? Девчонка волновала. Безудержное желание будоражило кровь, как хорошее крепкое вино. Он хотел видеть Птаху, касаться её, вдыхать её сладкий возбуждающий запах. Он хотел её.

Граф недовольно обернулся на шум распахнувшейся двери, садясь.

С неожиданной прытью на него с кулаками набросился командующий. Но Герард, увернувшись от удара, завалил его на ложе, подминая под себя:

— Ты что, как с цепи сорвался? Мои псы спокойнее будут.

Дух крепкой медовухи забил лёгкие Бруно. Он выругался, пытаясь вывернуться из-под тяжести навалившегося на него тела:

— Празднуешь? Пусти меня.

Однако Бригахбург, заломив рыцарю руку за спину и находясь в более выгодном положении, отпускать его не спешил.

— Сначала пообещай, что не будешь делать глупостей, — надавил на его плечо, усиливая хватку.

— Не буду, — рыкнул друг, сверкая глазами на обидчика.

— Ну вот, — отпустил его граф, — а теперь излагай. Будешь? — кивнул на кувшин с медовухой.

Бруно, потирая травмированную руку, ответил согласием.

Подтянув к кровати столик с подносом, выпили. Молча. По очереди из единственного кубка. Закусив холодным цыплёнком, обжигая друг друга неприязненными взорами, повторили.

— Что случилось? — выдохнул его сиятельство самодовольно, тыкая в серебряное блюдо кинжалом, пытаясь нанизать на его конец тонкий ломтик мясного рулета.

Рыцарь, наблюдая за его действиями, парировал:

— Я был у знахарки, — освободив свой кинжал от оков ножен, он ткнул им в продырявленный графом ломтик, игнорируя другие нарезанные ломтики. После ночного дозора ему не удалось поесть, и теперь он быстро пьянел. Глаза закрывались от усталости.

— И что? — насторожился Герард и, отстранив руку соперника, подхватил «спорный» кусочек рулета пальцами, отправляя в рот.

Проследив за действием хозяина, командующий облизал сухие губы, вытирая их широким рукавом рубашки:

— Ты сволочь.

— Даже так, — тряхнул головой сиятельный, упираясь тяжёлым взглядом в Бруно. Хмель глухим рокотом ударил в голову. — И что же тебе не понравилось?

— Она там одна, в грязи, намазана какой-то дрянью, а твой сын… — качнулся рыцарь в сторону.

— Я видел. Зачем ты мне это говоришь? — недоумение отразилось на лице графа.

Внезапно Бруно схватил Бригахбурга за грудки:

— Её нужно привезти сюда.

Тот, спокойно отцепив пальцы задиры от своей рубахи, аккуратно расправил её на груди.

— Не нужно. Ей там спокойнее. Эк тебя проняло. Ведьма и тебя… окрутила, — усмехнулся он, чувствуя закипающую в груди злость.

— Окрутила… ведьма, — командующий, положив кусочек мяса на хлеб, остановил на полпути движение руки ко рту. — Подожди, а почему ведьма?

— Глаза ведьмовские, — Герард наблюдал, как кусочек мяса соскальзывает с хлеба на пол.

— Да, глаза… — рыцарь, откусив от хлеба, жевал, даже не заметив, что чего-то не хватает. — Наливай… — Изрядно хлебнув из кубка, он продолжил заплетающимся языком: — Погибельные.

— Точно, — кивнул граф, отнимая кубок у друга. Допил, морщась: — А ты говоришь — её нужно сюда. — Он попытался встать, оседая назад, задевая поднос. Тот накренился, но Бруно успел прижать его к столешнице, уставившись на хозяина: — Чёрт.

— Дьявол, — вытер жирные губы его сиятельство, пытаясь приподняться, цепляясь за плечо рыцаря, который перехватил его руку, поддерживая.

Оба опрокинулись на ложе, хватаясь за пыльный балдахин, как утопающий хватается за соломинку. Перекладина, не выдержав нагрузки, соскочила с жутким грохотом, падая на их головы. Послышалась ругань, возня и пьяные выкрики.

— Ну, что, цел? — чихнул Бригахбург.

— Наверное.

— Ну, ладно, — раздалось едва слышно.

Через мгновение тишину покоя нарушили невнятное мычание, храп и громкое посапывание.

— Госпожа, — Кэйти тронула Наташу за плечо, убеждаясь, что та не спит, — я всё время боюсь, что вы преставитесь. — Она, отдёрнув занавес, задвигала корзиной по скамье, выкладывая бельё и принесенные продукты. Запахло жареным мясом, луком, свежеиспечённым хлебом, сдобной выпечкой.

Девушка повернулась, упершись взглядом в открытую дверь. Последние сполохи солнца освещали хорошо утоптанную тропу к дому. Ведунья пользовалась популярностью. «Не зарастает к ней народная тропа», — улыбнулась Наташа. Сколько женщин приходило сегодня? Она слышала двух.

— Мама вам тут супчика прислала куриного. Есть будете? — не дождавшись ответа, девочка заговорила дальше: — Варила для молодого господина и для вас. Сейчас печь затоплю и согрею его.

Повязав принесённый с собой передник, Кэйти оглянулась на госпожу:

— А в замке страсти такие творятся, — в её голосе проступили заговорщицкие нотки. — Лекаря убили. Хозяин запер его в подвале, а там его и… Прямо в сердце кинжалом. По замку бродит неупокоенный дух. Это госпожа Леова, я знаю. Вот если она приходит — знай, что кто-то преставится, — перекрестилась служанка.

Наташе хотелось уточнить, кто видел привидение, но горло требовалось беречь. Она вздохнула. А Кэйти, похоже, собеседник и не нужен. Достаточно того, что нашлись свободные уши.

— Хозяин сегодня страшно злой. Все попрятались. На меня так глянул, что я чуть не умерла с перепугу. А потом к нему господин командующий побежал и всё… Больше не вышел… Никто.

Наташа тихо хмыкнула в ответ. Прислуга всё про всех знает. В книгах об этом верно написано. Что пишут ещё? Если ты бедна, как церковная мышь, тебе одна дорога — в прислуги или в монастырь. Там оденут и накормят, будет крыша над головой. Выйти замуж? Похоже — это станет своеобразным рабством. Доблестные рыцари, о которых она читала в ранней юности, совершавшие подвиги ради своих прекрасных дам сердца, где они? Наташа пока таких не видела. Всё, что читала в книгах, всего лишь вымысел. Что может знать автор подобных произведений об этом веке, если ничего не сохранилось? Книг нет и в помине. Баллады? Тоже вымысел. Фольклор. Свитки? Это деловые бумаги, переписка. Вон, пожалуйста, брачный договор. Передача в «рабство» богатой наследницы для улучшения политической обстановки между власть имущими. Здесь царит жестокость и бесправие, власть денег так же сильна, как и во все времена. Иерархия? Ничего не изменилось.

Девушка поймала себя на мысли, что в том, своём времени, она была спокойной и защищённой. Что ей давало чувство уверенности в завтрашнем дне? Работа, счёт на банковской карте, свои квадратные метры. Всего этого здесь нет. И не заработаешь.

Всё встало на свои места. Другого выхода, как после выздоровления вернуться в замок и занять там отведённое ей место, она не видела. Вырисовалась чёткая цель — собрать денег и покинуть этот «гостеприимный» уголок. Как заработать? Если за это время ничего не изменилось и Юфрозина по-прежнему нуждается в компаньонке, то условия сделки останутся прежними.

Другие способы приработка? Не хотелось думать, что отец больного окажется настолько неблагодарным, что проигнорирует излечение ею своего наследника. Было бы неплохо, если бы это «спасибо» подкрепилось денежными знаками.

Отъезд… Чтобы покинуть замок, нужен конь, одежда, еда, оружие. Скорее всего, сто́ит всё это недёшево. Наташа вздохнула. К коням она боялась даже приближаться, не говоря уже о том, чтобы сесть на него и продержаться в седле хоть сколько-нибудь. А без этого никак. Нужны уроки верховой езды. Здесь может помочь Бруно.

Ну, что ж, если сразу не удалось умереть, значит, ждём выздоровления и помогаем себе сами. Она грустно улыбнулась. А что с дуремаром? Убит? О нём говорил Бруно? Кем убит? Сообщником. За что? Чтобы замолк навсегда — много знал. Плохо.

Кэйти вышла на улицу и быстро вернулась.

— Как хорошо, — сообщила она радостно. — Хозяин прислал Рухе дрова. Да хорошие какие. Такие только в замке есть. Ей надолго хватит. А то в таком доме тепло никак не держится. Камень всё забирает, — взялась она растапливать печь, тихо напевая.

Наташа, расслабившись, думала о том, что её ждёт, если остаться здесь. Выйти замуж? Очень не хотелось жить в таком же крохотном тёмном домике, где хорошо только летом, когда тепло и солнечно. Но есть осень с затяжным нудным дождём, стылой моросью и холодным небом, затянутым пепельными низкими тучами. Есть зима с продолжительными морозами, с сутками бушующими метелями, пронизывающим порывистым ветром. И есть нужда — ежедневная и беспросветная — с думами о куске хлеба. Девушка знала, что такой жизни она не выдержит и первое же воспаление лёгких приведёт к летальному исходу.

Огонь весело запылал в печи, и Кэйти закрыла дверь. Запах горящих потрескивающих дров наполнил маленькую комнату.

Наташа задвигалась, усаживаясь удобнее. От кончиков пальцев рук до стоп будто прошёл разряд. Защекотало в носу. Она чихнула.

— Я знала, что вы скоро встанете, — улыбнулась Кэйти, ставя котелок с водой у огня. — Я всё время молюсь за вас.

Скрипнула дверь. На стену упала вытянутая чёрная тень, скинула накидку, оказавшись старенькой и маленькой бабулькой. Года пригнули её к земле. «Лет сто, — подметила Наташа. — В наших деревнях таких старушек много». Снова думала об исчезнувшем мире.

Из-под плотно повязанного платка, её цепко изучали глубоко запавшие глаза, кажущиеся двумя чёрными провалами.

— Сидишь…

Наташа не испытывала ни страха, ни робости. Ей хотелось поблагодарить старую женщину за то, что она для неё делает.

— Попробуй покормить, — сказала ведунья Кэйти. — Хлеб не давай. Значит, хозяин дров прислал.

Девочка с огорчением отметила, что госпожа съела очень мало. Прибрав стол, она, попрощавшись, ушла.

Руха, подтянув табурет, села напротив девушки:

— Значит, ты та иноземка, что молодого хозяина исцелила. Пей, — поднесла ей кубок, наклоняя, помогая с ним справиться. — Спать будешь крепко. Вижу, плохо тебе. И я пью, а то спать перестала. И мёрзну. Холода идут, — пошаркала она к печи, зачерпнула варева из котла и вернулась к столу. Молчала, уставившись на иноземку, тяжело длинно вздыхая, будто считывая её историю по лицу.

Наташа не заметила, как опустила голову на подушку. Сон сморил почти сразу.

Ведунья, накрыв болезную поверх простыни ветхим латаным одеялом, снова всматривалась в её лицо, горестно пришёптывая:

— И у кого только рука поднялась.

Кряхтя, забралась на тёплую лежанку.

В тёмном углу завёл уютную песню неугомонный сверчок.

Тихо потрескивали в печи догорающие поленья.

Насыщенный аромат трав, смешиваясь с живительным запахом хлеба, замысловато вплетался в такие разные сны таких разных людей.

Старухе снилось палящее солнце, белый мягкий пахучий каравай да полный глиняный кувшин парного молока.

Иномирянке снилось знойное южное лето и пустынный песчаный берег моря, пронзительные крики чаек да набегающий шум пенного прибоя.

Пробуждение оказалось лёгким. Девушка потянулась, открывая глаза, уставившись на грубую мешковину занавески. С удовольствием вдыхала ароматы трав, радостно отмечая, что руки и ноги слушаются.

— Проснулась, Голубка. Спи, рано ещё. Стражники не менялись.

Сиплый старческий голос вывел Наташу из блаженного состояния. Медленно сев на топчане, она осторожно выглянула из своего укрытия. В распахнутую настежь дверь избушки задувал тёплый ветерок. Солнечные лучи, рассыпаясь по земляному полу, поднимались под потолок, застревая в вязанках трав. Нашлось окошко. Небольшое, открытое наполовину, оно на ночь закрывалось деревянной ставней.

— Придёт прислуга, покормит тебя, — то ли хмыкнула, то ли кашлянула старушка.

За дверью послышался женский голос. Тот самый, вчерашний. Голос девушки, которую увёл Бруно. Снова захотелось взглянуть, как та выглядит, но Наташа воздержалась. В таком виде, как она сейчас, только людей пугать. Откинулась спиной на стену, поджала ноги. Плотный занавес надёжно прятал от любопытных глаз.

Гостья говорила негромко, но уверенно и чуть развязно, подтвердив догадку, что она здесь бывает часто.

— Ты снова ко мне за тем же, — вздохнула ведунья. — Эрна, сказала же тебе, что часто нельзя — потеряет силу.

— Сегодня я не за этим, Руха, — снизила она голос до шёпота: — А иноземка из замка живая? Там?

Наташа прислушалась. Визитёрша интересуется ею?

Ведунья голос не понижала, считая, что нет ничего тайного, чтобы не стало явным:

— Говори, что надо.

— А Бруно часто здесь бывает?

— Как меняются стражники, так и бывает.

— Мне нужно с тобой поговорить, чтоб никто не слышал.

— Если не срочно, то приходи после. Вон, прислуга идёт.

— Её прислуга?

— Эрна, твоё ли это дело? Господам виднее, что да как. Ступай уже. Потом придёшь.

Снова всё повторялось. Суп, отвары, натирания… Наташа попросила Кэйти подать сумку. Долго не решалась заглянуть в зеркало, но любопытство, замешанное на страхе, победило. Так и есть. Пятна на коже очень походили на аллергические: розовые, шелушащиеся, зудящие. Мёд с оливковым маслом оказался эффективным не только в качестве мази, но и для употребления внутрь. Девушка не стала пренебрегать антигистаминными препаратами. Они полностью успокоят организм и не сравнятся в быстродействии с природными средствами.

— Вот и смена, — заглянула в окно ведунья. — Никак сам хозяин едет?

Больная напряглась: видеться в таком состоянии ни с кем не хотелось. Однако надо отдать Бригахбургу оставшиеся таблетки, но не все сразу. Могут потерять или скормить вице-графу все, подумав, что так выздоровление пойдёт быстрее. Она укуталась в простыню, максимально скрывая тело от пронзительных мужских глаз.

— Ты уже сидишь, — выдохнул его сиятельство, не обращая внимания на приветствия своих подданных и благодарные слова старухи за привезённые дрова.

Он был удивлён. Иноземка выглядела гораздо лучше, чем накануне. Видимо, знахарка действительно сильна, раз так быстро поставила её на ноги. Целебный источник ускорит выздоровление. Недалёк тот час, когда он сможет вернуть русинку в замок, где не нужно будет беспокоиться ещё и о ней. Сын сегодня утром порадовал его спокойным нравом. Обиженно поджатые губы и недовольный вид скоро исчезнут с лица Ирмгарда, стоит только встать с ложа.

Наташа подтянула сумку к себе, доставая пластины с таблетками. Передав две штуки Бригахбургу, показала знаками, что с ними делать. Повторила действо, кивая: «Да-да, именно так: закинуть в рот, запить водой и лечь спать». Махнула в сторону двери: «Немедленно!»

Перед тем как выйти, граф обернулся к ведунье:

— Собирайся, покажешь дорогу к источнику, — уточнил: — Где он? Почему я не знаю?

— У Медвежьей горы в расщелине, хозяин. Ниоткуда не видать. Только зимой по поднимающемуся пару найти можно.

Герард ничего не ответил. Медвежью гору он знал. По осени часто в тех краях охотились. А зимой там делать нечего. Остановил задумчивый взор на иноземке. Она поспешно задёрнула занавес, отгораживаясь от него, прячась. Ничего, он подождёт. Придёт время и она расскажет ему всё.

Когда в избушку ввалился воин и твёрдым шагом направился к ней, Наташа от неожиданности сжалась. На источник попасть хотелось, но она не подумала, что сама дойти не сможет и её, скорее всего, повезут верхом. В дом Рухи она тоже не на своих двоих пришла. Привезли.

Мужчина решительно наклонился к ней, протягивая руки, всем своим видом давая понять, что сопротивление бесполезно. А Наташе уже никуда не хотелось. Мелькнула шальная мысль — заехать ему ногой в… куда получится, только натолкнувшись на его жёсткий взгляд, поняла, что он готов к любому её действию. Конечно, был наслышан о боевом нраве подопечной.

Девушка, вздохнув, подчинилась. Её бережно передали другому воину, сидящему на коне. И этого стражника она видела впервые. У Бригахбурга немалый замковый гарнизон.

Ни дорожки, ни тропки…

Старуха и Кэйти не спеша поднимались на пригорок, спускались с него. За одним следовал другой. Казалось, что конца этому не будет. Всадники, словно глухонемые, ехали следом за ними, не выражая ни жестом, ни вздохом своего недовольства.

Ведунья отлично ориентировалась в лесу. Она неторопливо обходила большие деревья, минуя колючие кустарники ежевики, заросшие бархатистым мхом неприметные пни. Иногда склонялась над очередным растением, срывая его и заталкивая тонкими иссохшими пальцами, больше похожими на птичьи лапки, в потёртую замусоленную заплечную сумку из плотного полотна.

Неожиданно лес расступился. Перед глазами путников выросла каменная гряда, один из камней которой напоминал вставшего на задние лапы медведя. По сигналу знахарки всадники спешились, снимая иноземку с коня, передавая её из рук в руки.

Несколько десятков шагов в сторону…

Затем через узкую расщелину в скале…

И вот он — маленький уголок первозданной красоты! Из гранитной трещины у основания скалы бил небольшой водяной фонтан, величественно взмывая, замирая в невесомости и с лёгким шумом опадая. Хрустальная вода собиралась в округлом каменном блюдце.

Спугнутая стайка птиц взлетела с коротким криком, растворяясь в бесформенных облачках клубящегося пара.

— Пришли, — старуха выглядела довольной. — Опускай её, мило́к, в воду и иди.

«Термальный источник», — выдохнула Наташа, окидывая восхищённым взглядом пятачок нетронутой человеком природы. Её «поклонник», за шею которого она держалась, остановился на краю чаши, выполняя наказ знахарки. Перед тем, как выйти из крошечного ущелья, он с нескрываемым интересом осмотрел все его выступы и, попробовав рукой воду, сказал:

— Каменный мешок. Второго выхода нет.

Усевшись на край чаши, Руха достала из сумки хлеб и кусочки вяленого мяса. Подтолкнула клюкой всё ещё ошеломлённую Кэйти к воде:

— Давай, девонька, обмывай Голубку и сама искупайся. Спешить нам некуда. Я вот тоже погреюсь, — стянула она с ног подобие чуней, ёрзая на теплом камне, усаживаясь удобнее.

— Сюда не ходят из замка? — Кэйти скидывала с себя одежду.

— Я никогда никого здесь не примечала. Нехожено. Похоже, никто и не знает. Не знал до сих пор.

Наташа, погружённая в воду, лежала на неглубоком каменном дне, отполированном водой за века. Как давно она не испытывала такого блаженства! Дрожь приятной волной пробежала по телу. Руки Кэйти мягко скользили по нему, смывая липкую лечебную мазь, массируя, растирая напряжённые мышцы, расслабляя, унося в страну грёз и несбыточных фантазий.

Вода, скапливаясь под землёй, поднимаясь на поверхность из глубинных пород и слоёв земной коры, наделённая природным земным богатством, ласкала, пропитывая каждую клеточку уставшего тела, даруя ему облегчение и исцеление.

Старуха, удобно приткнувшись спиной к выступающему валуну, казалось, задремала.

Прошло достаточно времени, чтобы насладиться тишиной и покоем. Только шум воды да хлопанье крыльев птиц напоминали, что жизнь не остановилось, а только замерла ненадолго.

Ведунья зашевелилась. Настал час уходить из этого дивного оазиса, дарованного природой человеку для обретения здоровья и красоты.

Удивительно, но отмякшие волосы Наташи промылись, стали мягче и струились по плечам мокрым шёлковым полотенцем. Струп на макушке? Его она не нашла. Ноги тоже очистились и стали гладкими. Плечо не болело. Закрутив волосы полотенцем наподобие чалмы, девушка с помощью Кэйти вышла из воды. После купания исчезла усталость, ощущался прилив сил и бодрости.

— Ещё несколько дней и мазь не понадобится, — щурилась старуха, разглядывая иноземку. — Быстро ты идёшь на поправку. Никак, Всевышний решил вмешаться.

Всевышний… Как же! Без таблеток она не выжила бы. Наташа вздрогнула и поморщилась, вспоминая, как её выворачивало в подвале замка, крутило и корёжило в страшных судорогах. И только смерть казалась единственным спасением от чудовищной боли и сознания собственного бессилия перед людской злобой и ненавистью.

Назад дорога показалась гораздо короче. Всадники, решив, что им не обязательно плестись за ведуньей, ускорили шаг скакунов, и Наташа попала в избу быстрее её хозяйки. Она, не теряя времени, чувствуя головокружение, на дрожащих ногах походила по домику, цепляясь то за стол, то склоняясь к скамье. С головы съехало полотенце.

— Чёрт, — выдавила она из себя в сердцах, удивлённо приподнимая брови и хмыкая: — Я уже и говорить могу.

Отёк горла прошёл, боль в области гортани не беспокоила. Голос хоть и был ещё сиплым, но если говорить тихо, то получалось вполне прилично.