Парень не промах

24. Состоятельный крот

В доме было натоплено. За окном темно. Пахло свежим хлебом и пирогами. Мурлыкала кошка. Шуршали тараканы. Тикали ходики. Под печкой в корзиночке на тряпках спал поросёнок.

— Они, когда маленькие, чисто как младенчики, — умилялась мать. — Молочко пьют, запах от них такой же. Масенькие — хорошенькие все, а личико-то какое блаженное.

— Как назовём? — равнодушно спросил Лабуткин.

— Борькой, а как же ещё?

— Я - Мария Борисовна, если забыла, — хладным тоном напомнила жена.

— Ой, — смутилась мать. — Ну, а как же?

Сидели, смотрели. Вопрос был не прост.

— Давайте назовём Чемберленом, — обронил Лабуткин.

— Кем? — изумилась мать.

— Почему Чемберленом? — спросила Маша.

— Вырастет — забью, не жалко будет. А к тестю я очень хорошо отношусь.

Никто не напомнил, что всех предыдущих боровов по традиции звали Борьками.

На первое дело со слесарем Хейфецем Лабуткин обулся в башмаки, снятые с убитого кладовщика — на удачу. Новые ботинки, пошитые у армян, ещё не разносились и громко поскрипывали при ходьбе, смазывай их не смазывай.

— Наган только не бери, — предупредил Зелёный.

— Дурак я, что ли?

У него в мыслях не было брать на кражу наган. Даже если встретят жильцов и они поднимут тревогу, если всё обернутся плохо и его арестуют, за покушение на грабёж дадут условно. А вот если найдут револьвер, тогда не только срок за ношение, тут бандитизмом запахнет. И когда проверят патроны и увяжут с трупами лесу… Это вышка.

Глупо было самому становиться к стенке. Даже оскорбительно, когда тебя заподозрили в подобной дурости.

— Ты так и пойдёшь в своём шикарном артистическом пальто? — уязвил в ответ Лабуткин.

— Нет. Я фофан надену.

Зелёный заявился в новой стёганой фуфайке нежно-лягушачьего цвета.

«Неисправим», — подумал Лабуткин.

Подельники встретились на Кушелевке. Со Ржевки на паровозе до неё было всего ничего.

За деревянным павильоном станции приметили коренастую фигуру Хейфеца. Старый слесарь был в сером пальто, серой шерстяной кепке и чёрных перчатках. В руке он держал обшарпанный коричневый чемоданчик. Как он добрался, было его тайной.

Стоял полдень. Было сыро и холодно. За Малой Спасской темнел огромными деревьями парк Лесотехнической академии. Дальше зеленел лес Сосновки, в котором притаились технические институты, а также клиники и санатории, овеваемые полезными хвойными ветрами, но соваться туда Лабуткину было страшно. Загремев однажды в хирургическую больницу, он теперь инстинктивно боялся их всех.

Да и район был чужой.

Родившись в Санкт-Петербурге и прожив все двадцать три года на Пороховых, он никогда не бывал на Гражданке. Парню из рабочего посёлка великого завода «Краснознаменец» нечего было делать в этом лесу больниц и институтов. В свою очередь, пацаны с Гражданки на левый берег Охты набегали только за приключениями.

— Нам туда, — указал Зелёный.

Теперь Лабуткин пожалел, что не взял наган. Всё неизвестное пугает. До Гражданки надо было как-то добраться, а неизвестно ещё, чего в Лесной с ними сделают. Одно утешение — в это время рабочая молодёжь должна быть у станка.

Он шёл, слегка скособочившись на правую сторону, и озирался так зловеще, словно готов был в любой миг принять вызов парка Лесотехнической академии, всего того, что он в себе таил — студентов, преподавателей, академиков и почтенных лесоводов.

Но они ему так и не встретились.

Лесная не была заводской окраиной, где бабы сидели дома и вели хозяйство, пока мужики пашут на свои карточки категории «А». В этом странном месте гражданки ходили на службу и, возможно, снабжались не хуже граждан, пока их дети пребывали в школах и детсадах под присмотром нянек и училок.

Тем лучше было для шайки домушников, двое из которых несли большие и пока пустые чемоданы, а третий — небольшой, но увесистый.

— Жарим к остановке, — приказал Зелёный и припустил рысью наперехват трамваю номер 9.

Вагонвожатый ждал их, нетерпеливо звоня в звонок. Успели. Заскочили в вагон. Обилетились. Сели и поехали.

— До кольца, не пропустим, — Зелёный поставил чемоданы по бокам от ног и придерживал, чтобы не упали.

Лабуткин сидел между ним и слесарем, зажав свой чемодан коленями, как бедный родственник, которого злая судьба забросила на чужбину — участвовать в сомнительном предприятия на скудных паях.

С непредсказуемым исходом.

Лабуткин не знал, куда тут бежать и где скрываться. Любой дом мог оказаться отделением милиции. Трамвай ехал вдоль леса, и в какой стороне ждут чащи с болотами, а в какой — человеческое жильё, было совершенно неведомо.

«А Митька знает?» — подумал он.

Хейфецу тоже было не по себе. Он хмуро таращился в окно и выглядел как человек, который смекнул, что попал в непонятное, но старается не подавать вида.

Зато Зелёный смотрел соколом. Вероятно, много тут бывал.

Оно и неудивительно, ехали к его знакомым.

— Конечная, остановка «Политехнический институт», — специально для них заголосила кондукторша. — Конечная!

— Приехали, граждане, — Зелёный подхватил чемоданы и поднялся.

Сошли. Кругом стояли сосны и какие-то дачи. Ничего похожего на людской посёлок при заводе. За деревьями высилось белое каменное здание с большими окнами. Сразу понятно — здесь живут какие-то чудики, только непонятно, что с них взять?

Двинулись по Политехнической улице и вскоре свернули на проспект Бенуа. Справа тёмно-серые поля, слева — дома.

— Дома точно никого? — переспросил Хейфец.

— Все в конторе, стопудово, — уверил Зелёный.

— А дети, бабки?

— Коля постарше меня будет, а сестра младше слегонца. Кротов им давно квартирки в городе купил. Это сам забился как мышь в нору, чтобы не отсвечивать.

Лабуткин разглядывал бревенчатые домики: какие-то дачи, двухэтажные бараки-многосемейки, а кое-где натуральные избы с баней и хлевом.

Впереди торчала кирпичная водонапорная башня бывшей фермы Бенуа, ныне — ферма N 1 совхоза Ленинградского союза потребительских обществ.

— Нам сюда, — дёрнул подбородком Зелёный на кварталы по левую руку.

В переулке Карла и Эмилии было пусто. Зелёный уверенно отворил калитку, запустил подельников во двор, накинул крючок и поднялся на крыльцо, как к себе домой. Подёргал дверь — заперто.

— Ваш выход, маэстро, — элегантно уступил он место у двери.

На виду у всех надо было действовать быстро, и маэстро не подвёл. Он поставил чемоданчик, выдернул из кармана пальто связку отмычек, сунул перед собой, заслоняя спиной от улицы, мельком глянул на бородки, выбрал подходящий крючок, вставил в скважину, пошарил, повернул. Клацнула несмазанная сталь, дверь открылась.

Домушники внедрились на веранду и затворились, будто их на крыльце и не было.

Постояли, прислушиваясь. В доме ни звука. Чёткое ощущение пустоты.

Зелёный тихо задвинул внутренний засов.

— Если что, дальше есть задний выход на огород, — шепнул он. — К соседям забор низкий, у них тоже грядки. Будем уходить огородами. Если держаться всё время левее, выйдем в лес. Я здесь всё обошёл и всё знаю.

— Это и есть Сосновка? — Хейфец не стеснялся разговаривать нормальным голосом.

— Она самая, — уже не шёпотом, но всё же негромко ответил Зелёный. — За Сосновкой будет Удельная, там трамваи и поезда. Сорвёмся!

Они поднялись на три ступеньки в сени, где висела верхняя одежда, стояли гамаши и тапки. Зелёный потянул на себя ручку и дверь, обитая понизу войлоком, беззвучно открылась.

Дом был не мал и хорошо внутри обустроен. Слева от двери стояла плита с чугунными конфорками, занимающая мало места и предназначенная для стряпни. Справа делила жилую часть на две половины печка-лежанка до потолка. Стены и потолок были обиты картоном, оклеенным голубенькими обоями. Кисейные занавески на окнах с двойными рамами закрывали вид со двора на приватную жизнь хозяев. Плотные шторы тоже можно было задёрнуть, но сейчас они были аккуратно подвязаны тесёмочками и красиво свисали по углам.

У окна напротив двери стоял обеденный стол, застеленный льняной скатертью. На ней стояла пустая вазочка для цветов и сахарница, накрытая серебряной крышкой. Между окнами на стене висели фотографии в рамках. На центральном и самом большом семейном портрете был заснят мужчина в костюме-тройке, представительный, с близко посаженными глазами и толстыми щеками. Рядом с ним — дородная супруга с высокой причёской крупными серьгами и жемчужным ожерельем в три ряда. Справа стоял насупленный юноша, похожий на отца, но по щекастости обещающий превзойти его в скором времени, а слева — стройная девушка в открытом платье, которую не портила даже отцова посадка глаз.

— Вон они, Кротовы, — с завистью и безо всякой приязни указал Зелёный. — Сам-то Иван Ильич в сразу нэпманы подался, там толковые бухгалтеры нарасхват были нужны. Иван Ильич — умный. Жил королём. Шик-блеск, дача в Адлере. Когда начался угар нэпа, дожидаться конца не стал. Устроился на государственную службу и Анну Михалну пристроил, она тоже по финансовой части. Купил домик на Гражданке и отъехал от нас подальше, где его никто не знает. Натуральный крот. Затихарился и решил, что мы про него забыли. А батя всех помнит!

— Умный-умный, а поумнее в Крестах сидят, — проворчал Хейфец.

Лабуткин осматривался. В дальнем углу за плитой высился могучий буфет. Между ним и плитой — кухонный стол, мойка. Возле лежанки — большой сундук, на нём набросаны узлы. Он пошёл к дверям в спальню и надавил на медные ручки. Двери заскрипели и раскрылись.

— Будем дербанить состоятельных кротов! — объявил он.

Зеленый смахнул узлы и подёргал крышку сундука. Крышка не подавалась. Под ней темнела кованая пластина с прорезью для ключа.

— Вот и халтурка, Исак Давыдыч, — указал он и последовал за Лабуткиным. — Саша, глянь в шкафу, а я в комоде пошарю.

Спальня была отделана как городская квартира. Одна только мебель стоила приличных денег. Лабуткин подошёл к зеркальному шкафу из красного дерева, поставил чемодан и повернул медный ключик, торчащий из замка.

Посмотрел на висящие в шкафу манто и шубы.

Перевёл взгляд на чемодан.

— Да мы столько не унесём.

Зелёный проворно вытаскивал ящики из комода и вытряхивал на кровать.

— Вот гадюка, — Хейфец позвякивал инструментами. Наконец, громко щёлкнул запор сундука. — Есть.

Раскрыв чемодан, Лабуткин уложил котиковое манто и шикарную чёрную шубу из обезьяны. Прибивая пальцами, чтобы не лезли в щель, закрыл и придавил коленом, пытаясь защёлкнуть замок. Чемодан потрескивал, грозя лопнуть.

— Атас! — свистящим шёпотом предупредил Зелёный. — Во дворе.

По ступеням затопали тяжёлые мужские шаги.

В дверь громко постучали.

— Хозяева!