Парень не промах

50. Угрюмая весна

Пролетариат склонен к криминалу, люмпен-пролетариат живёт им.

Чем больше Василий Панов посещал артелей, тем сильнее росла в нём эта уверенность, обращаясь из утверждения в догму.

Расследование по делу о лесных убийствах цепляло за собой выявление попутных преступлений и приводило к весьма неожиданным результатам.

Вася ходил по артелям с угрюмой весной в душе. Ленинградский май был в разгаре: лил дождь, на мрачных улицах гулял холодный ветер, прохожие — голова наклонена, руки в карманах — старались прибавить шагу и смотрели под ноги, чтобы не встречаться глазами.

Подчиняясь общему настроению, работяги в адресах были неразговорчивы.

Однако не все.

После того, как опер, предъявив удостоверение и представившись, опрашивал трудящихся, кто-нибудь вылавливал его для секретного разговора.

Граждане охотно сдавали сотрудников и начальство, к которым испытывали неприязнь. Так Панов узнавал о воровстве инструмента в мелких мастерских. О хищении материалов с государственных предприятий для изготовления «левой» продукции на артельном оборудовании, деньги за сбыт которой шли мимо кассы прямо на карман.

Работники крупной артели по производству вагонеток ковали финки и кинжалы, точили гарды, делали рукояти и ножны. То есть обеспечивали полный цикл по статье уголовного кодекса «Изготовление холодного оружия». Ухарей этих Вася взял на заметку, а про «леваческую» лавочку поведал Мише Саймину. Экономические махинации были по его части.

Теперь Вася с неловкостью вспоминал свои первые визиты, когда он конспирировался и показывал стреляные гильзы. Оказалось, что с должностным лицом, наделённым властью, люди разговаривают охотнее, чем с мутным субчиком, толкающим на голимый криминал.

— Эти артели как воробьи, — бросил как-то на совещании Чирков. — Видел одну — видел их все.

— То есть ты и двух-трёх не видел, — с твёрдой уверенностью заключил Панов и не ошибся, потому что Чирков заткнулся насчёт артелей и принялся язвительно нападать на Васю, дескать, он совсем отбился от рук и перестал выезжать на место преступления.

Его никто не поддержал.

А Вася осознал, что больше не принимает близко к сердцу нападки некогда авторитетного для него сотрудника бригады.

— Я рассчитывал на то, что ты сделаешь всё, что сможешь, — сказал после оперативного совещания Колодей. — Ты сделал всё, что смог. Молодец, товарищ Панов. Продолжайте искать.

«Так я и предполагал, что от поиска мастерской толку будет кот наплакал, — загрустил Яков Александрович. — Но зато мы взяли банду Старолинского и спасли краснопутиловцев».

Вася догадался, о чём он думает, но в то же время знал, что должен копать артели до самого конца списка, после чего данную линию розыска будут считать отработанной. А пока он выполняет назначенный план, лесной убийца пришьёт ещё кого-нибудь. Опер Панов шкурой чувствовал, как хищник с наганом бродит промеж деревьев и целится в чью-то голову. Это вызывало непередаваемое ощущение беспомощности, граничащей с отчаянием.

— Разрешите идти? — бесстрастно ответил Вася.

И отправился по адресам, которых в выписке из книги «Весь Ленинград 1932» оставалось немало.

Пока не погиб ещё кто-нибудь.

Сюрприз приготовила артель по производству фонарей для тракторов и трамваев. Это была не кустарная мастерская, а целый маленький завод с прессами и гальванической ванной, от которой нестерпимо воняло горячей кислотой. Вася наспех отработал опрос, но с уходом задержался, чтобы дать желающим шанс собраться с мыслями и улучить момент.

Опыт накапливался.

Так и вышло.

— На минутку, гражданин начальник, — выловил его на крыльце мужичок в мокрой прозодежде, поджидающий во дворе.

— Слушаю вас, — с искренним расположением в голосе ответил опер, которому действительно хотелось узнать, что расскажет добровольный информатор.

— Про оружие.

— Да-да.

— Я видел, как Ширяев Иван Анатольевич в гальваническом цеху револьвер хромировал.

«Вот это результат!» — подумал Вася и участливо поинтересовался:

— Не припомните, когда это было?

— Где-то летом или в начале осени. Ещё тепло было.

— Кроме вас кто-нибудь видел?

Вася записал имена, а потом вызвал гражданина Ширяева повесткой для дачи показаний. Он знал, как действует казённая обстановка Управления ленинградского уголовного розыска на случайного человека. Испуг, ожидание в страхе и сильное опасение, что на волю не выпустят, которое нередко оправдывалось. Иногда, помурыжив несговорчивого свидетеля несколько часов в клетке при дежурной части, получали обстоятельные показания и отпускали без оформления задержания.

Старый мастер не запирался и сразу рассказал всё.

— Было такое. Но не револьвер. Детальки в мешочке. Никифорыч принёс. Ствол отдельно, барабан отдельно, курок, собачка, боковины порознь. Игрушка такая. Он бы выстрелить не мог. Пацану хотел пугач подарить.

— Какой системы револьвер?

— Похоже, точили под наган. Да всё такое зализанное, заполированное, что дрянь получилась. Халтура сразу видна.

— Давно с ним знакомы?

— До Революции. Мы тогда на Пороховых жили, а потом я к жёнке переехал.

— Как зовут вашего знакомца?

— Трофимов Никифор Иванович.

— А почему «Никифорыч»?

— Не знаю. Так прозвали. С детства повелось.

— И где проживает ваш Никифорыч?

— Улица Коммуны, дом девяносто семь, — сразу и без запинки выдал Иван Анатольевич.

Он это помнил с детства.

Адрес бригадира Пороховской бригады Бригадмила Панов узнал, позвонив в отделение милиции.

Подгадав часам к пяти, чтобы Шаболдин вернулся с завода, Панов сошёл на остановке 30-го трамвая и зашагал по улице Коммуны, удивляясь, как причудливо кидает карты жизнь. Не хуже, чем на трюмо королевы Марго. Он подумал, что надо навестить Виолетту прямо сегодня, но тут же выкинул из головы постороннее. Пороховской бригадир торчал у себя во дворе и выпивал из горла с высоким молодым гражданином пролетарской наружности, странно для буднего дня наряженным в плащ и шляпу. Франт был навеселе, словно что-то праздновал.

Незнакомец заржал.

«Сидевший», — отметил Вася.

Он подошёл и сказал:

— Здравствуйте.

— Здравия желаю, — кивнул крупной головою своей Шаболдин, а товарищ его смерил через плечо взглядом, развернулся и сдержанно произнёс:

— Здорово.

Глаза его ощупывали Васю пристально, как не чувствовалось даже на малине у Старолинского.

Он держал правую руку в кармане. В левой руке зажата бутылка пива.

— Шёл мимо… — начал Панов.

— Пойду я, — подмигнул франтоватый незнакомец своему приятелю. — Не прощаемся.

— Давай, братишка, — сдержанно ответил Шаболдин.

Когда незнакомец отчалил, Панов причалил на его место.

— Не помешал?

— Нет, конечно, — обрадовался бригадмиловец. — Да вы заходите. В ногах правды нет.

«Правда начинается с почек», — подумал сотрудник уголовного розыска.

В избе было тепло и вкусно пахло. Полноватая женщина выплыла из-за печи.

— Мать, у нас гости.

— Здравствуйте, — мягко сказала женщина. — Обед подавать?

— Я на минутку, — быстро сказал Панов и обернулся к помощнику милиции. — Я поговорить хотел.

— Давайте, пообедаем, у нас щи хорошие, — пригласил Шаболдин, но тем лишь заставил Васю кинуться в полный отказ. Это бы Чирков сел за стол и за обедом глубоко влез в душу информатору, а молодому оперу показалось недостойным поступком выуживать за едой сведения о соседях, чтобы потом посадить их, обманув доверие человека, который мог с этими соседями дружить или состоять в родстве.

— Большое спасибо, я недавно обедал, — соврал Вася. — Я на пару минут. Буквально, за консультацией.

— Конечно, — сообразил Шаболдин. — Мама, мы покурим на крыльце, я сейчас вернусь.

— Не задерживайся. Скоро отец придёт.

Панов обозревал жильё бригадмильца. Тут было чисто, всё дышало надёжностью и обдуманным подходом к жизни.

Стол на толстых ножках. Массивные стулья, самодельные и неуклюжие, но тщательно отделанные и покрашенные. На прочной лавке — большие кадушки с водой. За приоткрытой рубленой дверью Панов увидел в комнате широкую деревянную кровать с горкой подушек, над нею висело пара перекрещенных ружей и кожаный ягдташ старой выделки, а над ними — веер из глухариных перьев.

Вышли на крыльцо. Шаболдин достал пачку «Ленинграда», и Вася не стал отказываться, второй раз подряд было бы совсем неприлично.

— Кем друг работает? — поинтересовался он для затравки. — Тоже на «Краснознаменце»?

— На Химкомбинате, в котельной.

— Часто пьёт?

— Да что вы! — смутился Шаболдин, вероятно, щеголеватый работяга был ему близок. — У него ни одного прогула. Передовик! На нём мать, жена и ребёнок сидят. Сашка разгильдяйства себе не позволяет. А что пивка бутылочку дёрнуть после смены, так это не возбраняется. Главное, чтобы не в ущерб делу.

— Да я не против, — сказал Вася, который в целях оперативной работы позволял себе куда больше. — Что я пришёл-то. Вы здесь живёте. Знаете Трофимова из дома девяносто семь?

— Знаю, Никифор Иванович, — посерьёзнел Шаболдин. — Тут все друг друга знают.

— Хорошо, — кивнул Панов. — Что о нём скажете — семья, дети, внуки?

Шаболдин вздохнул.

— Какие внуки… Живёт одинокий старик. Жена померла, сына в Гражданскую убили, он в ополчение записался. Дочка от круппа, но это ещё раньше. С тех пор как перст.

— Кем работал?

— Токарем на «Краснознаменце».

— У него родственники есть?

— Не знаю, — помотал башкой Шаболдин. — Не слышал. Если есть, они тут не живут.

— А с кем он отношения поддерживает? С кем он в дружеских?

— Со всеми поровну. Он добрый дед, безобидный.

«Про револьвер не говорить!» — ворохнулось что-то в душе Панова. О добрых людях он знал теперь немало и на службе в уголовном розыске навидался их всяких.

— Он был под судом?

— Никифор Иваныч-то? Нет, — Шаболдин был поражён даже возможностью такого подозрения, заметно было, что мысль о связи Трофимова с уголовным миром никогда не приходила ему в голову. — Он ровный как пол, отвечаю. Не пьянствовал, не дрался, слова плохого никому не скажет.

— Давно его знаете?

— С детства. Все пацаны его знают. Он хороший дед, — повторил Шаболдин.

— Он мог сделать кому-нибудь подарок? Необычный… — Панов прикусил язык.

— Наверное, — легко признал бригадмиловец. — У Никифор Иваныча руки золотые. Всякое может смастерить. А вы о чём спрашиваете?

— А что он делал? — вопросом на вопрос ответил опер.

— Да всякий бутер — зажигалки, портсигары, чеканку какую-нибудь.

Вася припомнил зажигалку в виде браунинга из своего волшебного сундучка. Такую бутафорию такие никифориванычи на досуге и мастерили. Хромированный револьвер был явно игрушкой для подростка, чтобы хвастаться перед другими мальчишками. Никакой уважающий себя урка не станет хромировать оружие. Блестящей игрушкой даже кисейную барышню не напугаешь. Заворонить — совсем другое дело.

Мастерская финских ножей представилась Васе куда более серьёзной целью.

«Отработано», — думал он, шагая к остановке 30-го.