Парень не промах

34. Сегодня кент, а завтра мент

Больше Первая бригада налётчиками с Вяземской лавры не занималась, только Панова иногда вызывали для дачи показаний, чтобы опровергнуть враньё Старолинского.

Голый Барин сидел в кабинете начальника Седьмой бригады, нагло развалясь на стуле и засунув руки в карманы полушубка. Панов начал подозревать, что никаких браунингов там не водилось, а оружие Старолинскому выдал бы Хвыля перед тем, как отправиться на дело. Доказать Вася ничего не мог, в том числе, наличие плана ограбления кассиров «Красного Путиловца». Пресловутая бумажка со схемой исчезла, даже карандаш не нашли. Обвинение держалось только на васиных показаниях и голословных признаниях жиганов. Другой авторитет — Хвыля — молчал. С момента задержания он говорил очень коротко, исключительно на темы сна, еды и отправления надобностей. На нём висело вооружённое сопротивление сотрудникам уголовного розыска, но признательными показаниями Хвыля не надеялся смягчить приговор суда, будучи уверенным, что это не поможет.

Зато Голый Барин был разговорчив.

— Я в этом шухере ни при чём. Зашёл к друзьям, сели, выпили, — он кивал на Васю, — и вдруг этот чудик начинает из пистолета палить. Знаете, как страшно? Пули свистят, лампа вдребезги. Меня чуть заживо не спалило. А в довесок он ведро с керосином бросил. Добить пытался по злобе лютой. Что я ему сделал? — он выкатывал на Панова безумные шары. — Что, Вася?!

Панов сдерживался, молчал, но не как на малине, понуро, а смотрел в глаза Старолинскому с вызовом, и уголовник, понимая, что его трюк не возымеет действия, быстро успокаивался и менял тактику поведения.

— Наговаривают на меня, — вежливо и почти без фени отвечал на вопрос Бодунова о налёте на инкассаторов. — Сами невесть чего мели по пьяному делу, а теперь на меня валят. Всю жизнь мою тяжкую такая беда. При царском режиме угнетали малолеточку безоветную, и после революции не давали житья — то лавра, то шкида, то ссылка в сельхоз.

— Вас, Владимир Николаевич, родители сдали в детский дом как ветошь старьёвщику, потому что не могли сносить ваши выходки, — напоминал начальник Седьмой бригады.

— Злые они, — соглашался Старолинский. — Так и стал я приютскою крысой.

От жалости к себе он едва не плакал.

Иван Васильевич не говорил с ним строго. Знал, что на прожжённого шпаргонца не возымеет действия. Мягким тоном он убеждал:

— Уголовный розыск к вам со всем пониманием, но и вы поймите, что жизнь вашу горькую и судьбу дальнейшую облегчить пытаемся, спасти гражданина изо всех сил. Опишите нам картину подготовки дела на «Красном Путиловце». Кто такой знающий дал весь расклад по перевозке денег, времени, маршруту и охране кассиров? Он же не из людей, а чертила какая-нибудь конторская. Заложить его честному урке не заподло, а суд учтёт, Владимир Николаевич, и смягчит приговор.

— Я не знаю ничего, гражданин начальник. Были пьяные базары, но я не запомнил, да и переволновался, сами понимаете. Выдуло из головы ветром смертельной опасности.

— Лучше бы этому ветру обратно вдуть, — рассудительно уговаривал Бодунов. — Потому что, если эта крыса канцелярская, что на «Красном Путиловце» завелась, других налётчиков соблазнит, вся пролитая кровь советских рабочих и служащих на вас ляжет.

— Не знаю с путиловского никого, — продолжал отнекиваться Старолинский, на что-то надеясь. — Я на «Красном треугольнике» вкалывал, а с путиловцами не сталкивался никогда.

— Крысу мы обязательно найдём, никуда она от нас не денется. Просеем всю контору через мелкое сито, и выявим. Но не приведи Господь, если что случится…

— А что вы мне сделаете, соли на хвост насыплете? Давайте, сыпьте. Вы это можете, я знаю.

— Соли мы вам всем насыпем, — раскрывал перспективы перед бандитом Иван Васильевич Бодунов. — А народный суд отмерит вам сейчас, Владимир Николаевич, новый срок на полную катушку как социально опасному элементу. Поедете вы на Соловки комаров кормить и камень дробить. Вы там ещё не бывали, но вам понравится, гарантирую, задержитесь на Севере надолго. Может быть, на всю жизнь. В Ленинграде дышать легче станет.

Но Старолинский продолжал кривляться, а Сёма, Ощип и Коробок рассказать о наводчике ничего не могли.

В другой раз Панов оказался в кабинете оперативников Седьмой бригады на очной ставке с Виталием Захаровым.

Накануне Колодей предупредил его:

— Бодуновские сейчас будут Захарова и всю его шпану брать под стражу и с ними работать. Может быть, расскажут что-нибудь про стрелка из Пундоловского леса. В любом случае, хватит им на воле разгуливать. Сейчас не возьмём, лови потом этих губошлёпов.

Гоп-компанию Захара переловили без участия главка. Справился участковый, который знал всех указанных в Васином рапорте. К задержанию участковый привлёк бригадмил и в один прекрасный вечер схватил шайку.

Они сидели в доме предварительного заключения на Шпалерной, куда так мечтали попасть, но теперь почему-то не радовались. Каждый день их возили на допросы в здание бывшего Главного штаба. Следствие по многочисленным эпизодам уверенно вело гоп-компанию к этапированию в Кресты.

«Войдёшь туда ребёнком, а выйдешь стариком», — была первая мысль Панова, когда он увидел Штакета.

С их последней встречи в пивной на углу Константиновской и Исаковской улиц прошло не так много времени, но парнишка разительно изменился. Он сидел на табуретке, сгорбившись и повесив руки между колен. Лицо, и ранее некрасивое, выглядело помятым, с жёлтыми пятнами сходящих синяков. Штакет производил впечатление человека, поправляющегося после тяжёлой болезни, которому до выздоровления далеко.

На правилке рьяные пацаны, должно быть, изрядно отшибли своему корешу внутренности.

— Оперуполномоченный Панов Василий Васильевич, — бесстрастным тоном представился Вася, чтобы надавить на подследственного, но Штакету это не требовалось.

Он узнал Переплётчика. В мозгу его не то, чтобы сложилась головоломка, а подтвердилась догадка о том, кто сдал всех пацанов. И, обрадовавшись прояснению жизни, он ринулся навстречу сыщикам.

— Я буду сотрудничать, я всё сделаю, — горячо заверил Штакет. — Я знаю, где купить маслят.

«Сука, — подумал Вася. — На хрена мне твои боевые патроны?»

Однако возразить было нечего. Штакет барабанил как мартовский заяц. Следователь не успевал записывать.

В шайке Захара не запирался никто, но и про лесного стрелка могли пересказать одни лишь мутные слухи. Они родились в дремучем воображении охтинских баб и ценности не представляли.

Сам главшпан оказался настропалённым наукой блатарей и, в силу характера, способен был вести себя дерзко.

Они сидели в маленькой, тесной комнате с опером Соболевым и следователем Пшеничным, где помещался только стол, сейф и стулья. Это было какое-то хозяйственное помещение штаба, без окна и без вентиляции. Там было невыносимо, но Вася и не собирался задерживаться.

Зато Виталик в душной компании следователя и Соболева просидел долго.

Он был немного уныл, но вскинулся, когда зашёл Панов.

— Виталий, вопросов больше нет между нами? — сразу спросил его с дверей оперативник Панов.

И с подхода добавил:

— Кто в лесу стреляет, ты знаешь! Говори, ты в курсе этой пальбы. Я лавру сжёг и Барина забрал. Давай и ты колись, пока не поздно! Где и зачем, в лесу стреляли в лоб?

Виталий, ошалев, моргал и не знал, в чём признаваться.

— Кто? — давил на него Панов. — Кто стрелял? Выпущу. Мы тебя сразу выпустим, если укажешь. Кто?

После выезда на место преступления в лесу у Василия Панова были очень субъективные воззрения на методы обращения с задержанным.

Следователь не возражал.

Опер Соболев наблюдал за работой молодого оперативника Первой бригады, чтобы рассказать в коллективе своей Седьмой. Порадовать.

Опытного Соболева это развлекало в присутствии следователя прокуратуры. Есть кому доказать в соседней инстанции, если возникнут сомнения у товарищей.

А Вася знал о намерениях Соболева и наигрывал:

— Ты мне расскажешь? — тихо шептал на ухо Захарову.

Тот изобразил молчаливое внимание.

— Я выйду, — сказал следователь.

Опер метнул вопросительный взгляд.

— Угу, — тихо попросил Вася.

Соболев вышел.

Вася пододвинул табуретку, сел напротив Захарова и сказал:

— Мы сейчас с тобой по-хорошему говорим. Ответь на один вопрос Он даже тебя не касается. Ты знаешь, кого-нибудь на «Красном Путиловце»? Ты знаешь, о ком я — про Голого Барина.

— Не знаю я никакого голого, — отвернулся Захар.

— А Коробка? Коробка знаешь? — продолжил Вася допрос. — Он что тебе говорил про инкассаторов?

— Ничего я не слышал ни про каких коробков, — брезгливо выплюнул Захар. — Коробок спичек у меня в кармане найди.

Оперуполномоченный Панов передохнул. Тут было непросто.

— Виталик, — впервые он попытался по-настоящему проникнуть в душу мужчине, как его ни учили раньше в милиции. — Мы же вместе. Мы друзья. Зачем тебе ломать судьбу? Ты знаешь, что про все твои дела рассказали кореша? Они означили, они и подтвердили. Договори сейчас про смычки и поступки. А суд учтёт в последний раз. Выйдешь сейчас на свободу под условным сроком. Отвечаю тебе!

— Жизнью? Матерью клянёшься? — брызнулпо-пацански в лицо Захар.

— Клянусь, — сказал оперуполномоченный Панов.

Виталий Захаров отвёл взгляд на стену и долго молчал. Потом обернул к Панову лицо своё и произнёс обдуманное:

— Вот кто нас сдавал. Зря мы Штакета трюмили.

Вася немедленно возмутился:

— А Коробок, знаешь, сколько про тебя наговорил?

— Коробок — мелкий, с нами был и на бабиных сундуках поднялся.

Панов выслушал.

— Не за хвост собачий, — прибавил Виталик. — Сам на общак отнёс долю жирную и воры его поставили над нами.

— За родную? — спросил Вася.

— За родную.

— И пацанам поровну — родная была бабка или нет?

— Да всем тут поровну, кто с ворами ходит. Кто в сторону шаг, с того сразу спросят. Сам же видел.

Василий Панов помолчал.

— Вам действительно хотелось Штакета забить?

Захаров мотнул головой.

— Нет, страшно было. Мне и сейчас страшно. Перед тобой.

— А ведь так хорошо сидели, ни дровах, — напомнил Панов.

Он хотел дать ему закурить, но понял, что момент профукан, и только вынул портсигар.

Вася забрал его из комнаты вещдоков для разговаривания с гопниками, а потом забыл о нём.

— Хочешь курить? — спросилон.

— Давай, — сказал Виталик.

Вася со скрипом раскрыл незнакомый портсигар и предоставил небольшой запас «Братишки», который сам не успел скурить до допроса.

Они сунули по мундштуку в зубы. Вася пошарил в кармане коробок, но Захар мигом выудил пару спичек.

— Угощайся, мент.

Чиркнул о подмётку, прикурили.

— Ты действительно в переплётном цехе работал?

— Нет. Для отвода глаз тебя завёл. Чтобы блатные поверили.

— Жаль, — сказал Захар и длинно затянулся. — Я бы хотел работать у тебя. В подвале. Среди бумаги и клея. Мне так там понравилось!

Вася почему-то вспомнил о королеве Марго и захотел убежать отсюда.

— Жил бы, — сказал Вася, затягиваясь папиросой. — Семью бы завёл.

В комнатке царила тишина.

— Захар, давай, — взмолился опер Панов. — Кто был со Старолинским в сламе? Скажи, и ты тотчас же уйдёшь отсюда домой, и к тебе не будет больше никаких претензий. Выложи на протокол, следователь тебе поверит. Я обещаю. Смягчишь приговор и получишь условный!

Захаров горько усмехнулся и плюнул на пол длинной горючей, тягучей струёй.

Оперуполномоченный Панов молчал, знал, что в коридоре поджидают его результата следователь прокуратуры и хозяин кабинета Соболев.

Почти не дыша, твёрдый как гранит, подследственный выпрямился.

Панов такое уже видал.

— Не успел я в армию убраться, — когда проронил Виталик, атмосфера в комнате переменилась. — Мне перед арестом повестка пришла.

— Значит, не судьба, — сказал опер Панов. — Будешь сидеть в тюрьме. Если бы не косорезил, бегал бы в армии. Ты на месяц раньше не мог родиться или подождать с гопничеством малость?

— Предатель, — процедил сквозь зубы Захар.

— А ты думал, поговорка «сегодня кент, а завтра мент» на пустом месте выросла?

— Сука ты. Лягавый.

Виталий Захаров отвернулся и приугрюмился. Говорить с ним стало не о чем. Опер Соболев вошёл и молча наблюдал за ними.

Вася покинул помещение.

После работы Вася не поехал домой. И к Виолетте не пошёл. Когда заводчане потянулись по норам, Вася сел на трамвай и отправился на Правый берег. С пересадкой он добрался до Зиновьевской улицы, заскочил в рюмочную и нашёл там контингент, который завернул со смены опрокинуть стопарик сердитого, прежде чем предстать пред очи дражайшей супруги, тёщи и сопляков-троечников. За стойкой ворочался толстый буфетчик в белой рубашке и чёрном фартуке. В клетках скакали канарейка и щегол. Слоями висел синий дым. Мерно гудели работяги.

Оперуполномоченный Панов давно их не видел и очень им обрадовался. Сейчас он желал побыть в уютной прокуренной атмосфере и выпить. В брючном кармане грелся маузер, а в пиджаке — удостоверение. Без них, по настоянию Колодея, Панов теперь не ходил.

С порога он узрел знакомую личность. Личность скучала за столиком в притягательном одиночестве.

«Не арестовали? — удивился Вася. — Какая удача».

Он заказал рюмку водки и две кружки пива. Усатый буфетчик отсчитал сдачу. Вася взял посуду и принёс к столу.

— Не занято?

— Малой? — Мутный Глаз ждал его, тоже заметив с порога.

— Здорово. Как сам?

— Всё путём, как видишь. С работы?

— Ага, отработали на славу, — Вася двинул ему крухан. — Угощайся.

— А водку? — немедленно спросил Мутный Глаз.

— Водку я сам.

Вася открыл пасть, опрокинул в неё сотку, проглотил, как на малине, водяра устаканилась, и только потом выдохнул.

— Ты где так пить научился, малой? Раньше за тобой не примечал.

— Работа научила, — сипло изрёк Вася и заполировал пивом.

Мутный Глаз покивал и, к Васиному удивлению, не спросил, почему работа в переплётной мастерской может быстро изменить человека.

Зато Вася настроился поболтать. После разговора с Виталиком ему было о чём спросить у Мутного Глаза.

— Как тут, на раёне? Что слышно?

— Соскучился?

— Заехал проведать.

— Вона как, — протянул Мутный Глаз. — Вязы тут у нас.

— В смысле?

— Пацанов повязали, с которыми ты куролесил. Слыхал?

— Про Захара — да, — честно признался Вася.

— А про пожар на Сенной?

— А то! Об этом весь город знает, — Вася взялся за ручку, Мутный Глаз тоже, они стукнулись круханами и отхлебнули, будто отмечали значительное событие. — Про убитых в лесу знаешь?

— С «Промета» которые?

— Не, деревенские. На той неделе, второго числа, грохнули. Мужа и жену, — перед мысленным взором возникло окровавленное лицо с мертвенной кожей, Васю замутило, и он поспешно добавил: — Вечером со станции шли. В лоб пальнули. Как тогда, в сентябре. Говорят, один в один.

— Про этих не слышал, — заинтересовался Мутный Глаз. — Что ещё говорят?

— Говорят, что какой-то охотник завёлся. Истребляет людей почём зря.

— Ты патронов-то раздобыл?

— Не сподобился. Можешь помочь?

— Не имею такой возможности, — поводил подбородком Мутный Глаз. — Сейчас лягавые трясут все рынки, не слышал?

— Не интересовался, — проронил Вася и подумал: «Должны ведь нахлобучивать подпольный сбыт. Странно, что распоряжение до нас не довели. Или не было никакого распоряжения?»

А пьяница ему вешает лапшу на уши.

— Значит, не судьба покамест дырки в людях сверлить, — и Вася зловеще оскалился. — Потом уляжется, займусь делом.

Мутный Глаз многозначительно покивал и отвесил:

— Так тебя и запомнят — Переплётчик со шпалером.

— Некому запоминать, — усмехнулся Вася в кружку. — Все на кичу заехали.

— У тебя шпалер на кармане?

— На кармане, — легко признался Вася.

— Боишься?

— Опасаюсь.

— Всех?

— Всех.

— Эх, ты, марал…

— Кто?

— Благородный олень.

Вася уставился на дно, где ещё немного оставалось.

— Может и олень, — он почему-то вспомнил Соньку, — но благородный.

И враз допил.

— Тогда — удачи, малой. Береги себя. Я не всегда буду рядом, чтобы поддержку кинуть.

— Постараюсь, — вяло улыбнулся опер Панов. — И тебе здоровья. Не прощаемся.

Так Вася понял, что впервые познакомился с чужим, нераскрытым осведомителем уголовного розыска.