Парень не промах

37. Техника на грани фантастики

Забав у Дениски прибавилось. Раньше в его жизни были мама, папа и бабушка. Потом он открыл для себя кота. Потом завёлся поросёнок, он был даже лучше кота и почти как бабушка. А потом папа принёс красивый ящик и привёл дядю, с которым сел в денискиной комнате. Это было так увлекательно, что Дениска присоединился к ним, папа взял его на руки и помог трогать ящик, а дядя что-то говорил, и голос у него был тёплый.

— Оба-на! Где такой надыбал? — добродушно гудел Шаболдин.

— С дела, — сказал Лабуткин.

Он приподнял под мышки Дениску, чтобы мог дотянуться до приёмника.

— Ништяк прибор, — Шаболдин разглядывал ящик с восторгом как дитя.

— Разбираешься?

— Только в магазине видел, зато в журнале читал, — авторитетно заявил Шаболдин.

— И чего пишут?

Лабуткину самому стало интересно, что он такое диковинное украл.

— Это новейший советский радиоприёмник! Экранированный Четырёхламповый Сетевой, третья модель, — торжественно произнёс Шаболдин. — Его в прошлом году начал выпускать московский электромеханический завод имени Серго Орджоникидзе. Их ещё мало продают, и стоят они как я не знаю что.

Лабуткин загордился. «А подельники-то ушами прохлопали», — обрадовался он и решил Зелёному ничего о ценном приёмнике не говорить.

— Давай, заводи шарманку, — сказал он.

— Так не услышим ничего. К нему репродуктор нужен. Я у тебя где-то видел.

— Есть такой. Над окном возьми.

В избе Лабуткиных была радиоточка, но чёрная тарелка прекратила издавать звуки и висела над столом сборником пыли. Оживить атмосферу в доме музыкой и новостями показалось таким заманчивым, что Лабуткин сгрёб радиоприёмник в мешок, запоминая, какие провода куда подсоединяются.

Шаболдин сходил и вернулся с репродуктором.

— Я в розетку потыкал, что-то он у тебя не фурычит. Или это радиоточка сломана?

Лабуткин помнил, что репродуктор хрипел, а потом замолк, хотя оставался воткнутым в радиорозетку.

— Чёрт его разберёт. А что в нём может поломаться?

— Контакт какой-нибудь отошёл.

Шаболдин повертел в руках чёрную тарелку и кивнул сам себе крупною своей головою вверх-вниз в знак согласия с самим собою.

— Ну, вот. Проволочка отошла, — Шаболдин достал складной нож со множеством инструментов, подцепил ногтём плоскую отвёрточку. — Хорошо, что на виду, а не где-нибудь перегнулась в середине провода. Ищи её там свищи.

Лабуткин подкинул сынишку на коленке.

— Провод. Скажи «провод».

— Повод, — обрадовался Дениска. — Повод. Повот!

— Быстро схватывает, — одобрил Шаболдин.

— А у тебя что там с этим самым Бригадмилом? — как бы невзначай спросил Лабуткин. — Митька говорит, ты до начальника поднялся.

— Митька — трепло, — смутился Шаболдин, он был скромный. — Но, да, назначили при единогласном голосовании членов нашей Пороховской ячейки до бригадира.

— Вы сами там выбираете?

— Ну, как… Начальство предлагает, братва голосует, менты издают приказ.

— Сам выдвинулся?

— Да не, меня заметили. Знают на производстве, доверяют как передовику, — развинтив крепления, Шаболдин шустро орудовал ножиком.

— И чё там слышно в ментовской? — приняв сынишку на правую руку, левой он быстро смахнул со скатерти отгрызки проволоки, пока Дениска не утащил в рот. В этом Лабуткин был попроворней Маши.

— Ездили недавно шпану ловить на Охту, — с гордостью поведал Шаболдин. — За один вечер приняли всех, успевай в кузов укладывать и по адресам кататься.

— С оружием? — с ревностью поинтересовался Лабуткин.

— А то! Наганы выдали, чтобы, значит, криминальный элемент ощутил всю серьёзность положения. Хотя какие там хулиганы, голимая пацанва, никто в армии не служил.

— По поводу чего облава была?

— Ловят тут… — Шаболдин охотно выдал другу служебные тайны. — Всё за убийства в лесах. В начале декабря ещё двоих крестьян хлопнули, мужа и жену. Кто-то убивает всё время семейных и исключительно выстрелом в голову. С первого раза наповал. Вот уголовный розыск и хватает всех подряд.

— И как тебе пришлось это дело? — спросил убийца семи человек, покачивая на коленях сына.

— Интересное занятие. Не тяготит, — Шаболдин привинтил провода, сходил с репродуктором на кухню, в доме заговорил диктор, мать обрадовалась, Маша заворчала насчёт казённого рупора, но беззлобно — где рупор, там играл и граммофон, а без музыки последнее время было скучновато.

Вернулся.

— Дело добровольное, а фактически как мент.

— Фактически… — с ностальгией обронил Лабуткин. — Помнишь, был токарь Давыдов, он всё говорил — «фактически».

— Был. Морячок с нашего Балтийского флота. Помню его.

— Потом отъехал куда-то на целину и сгинул там.

— А этого не помню. Помню, что пропал с завода, — пожал плечами Шаболдин. — Сгинул Максим, да чёрт с ним.

— Семён, — уточнил за токаря Лабуткин и подкинул Дениску: — Скажи: «Чёрт с ним».

— Не учи малόго брани! — крикнула из кухни Маша.

— Вот, видишь, запрещают, — пожаловался сыну Лабуткин, а Дениска подпрыгнул и ясно сказал:

— Чёлт.

— Научил, — упрекнула Маша.

Лабуткин покачал сына на колене.

— Скажи: «Четыре чёрненьких чумазеньких чертёнка чертили чёрными чернилами чертёж».

Но это было свыше денискиных сил. Зато он обрадовался новому слову и принялся громко повторять:

— Чёлт, чёлт, чёлт!

— Тьфу! — отпугивая нечистого, сказала мама.

— Повод чёлт, — сообщил Дениска.

— В натуре, — ухмыльнулся Шаболдин, приконтачив пару от репродуктора к радиоприёмнику.

Он вставил вилку в электрическую розетку, прислушался. ЭЧС-3 не оживал. Покрутил ручки, ничего.

— Лампы не работают, — сказал он, вынимая вилку.

— Новый же.

— Посмотрим, что у него внутри, — Шаболдин снова взялся за нож. — Ерунда. Сейчас наладим.

Он быстро открутил винты на задней стороне ящика и снял перфорированную стенку.

Там лежали две перетянутые шпагатиком пачки банкнот достоинством по три червонца. Шесть тысяч рублей.

Сливочное масло на рынке стоило 46 рублей за килограмм, белый хлеб — 4 рубля, яйца — 14 рублей за десяток.

— Достаток небольшой, но приятный, — одну пачку Лабуткин шлёпнул перед Шаболдиным, другую придвинул себе.

— В цвет, — деловым и серьёзным тоном сказал Шаболдин, убирая пачку во внутренний карман пиджака. — Теперь и жениться можно.

Поделили по-пацански — друг с другом поровну, непричастным ничего.

Шаболдин ещё долго шарился в потрохах, вывинчивая лампы и снова ввинчивая их, что-то нюхал, но ЭЧС-3 так и не заиграл. От него музыки теперь и не хотелось. Мысли у подельников были только о деньгах.

— Не завинчивай, — сказал Лабуткин. — Я в него наган буду класть. Должен этот ящик на что-то сгодиться.

Дениска засмеялся.

Мир разворачивался во всю более занимательную ширь.

На дорожку мать завернула в газетку Шаболдину пирожков.