Парень не промах

27. Клоака

— Иди, Вася. Если что случится, мы сурово за тебя отомстим, — напутствовал опер Чирков.

И Вася пошёл.

Из здания бывшего Главного штаба они с Бергом порознь двинулись по набережной Мойки, а когда Вася оглянулся, то увидел, что Эрих исчез.

Вася шёл по знакомым улицам и как будто прощался. Странное чувство одолевало его, внезапно возникшая грусть, словно позади оставалось много незавершённого, которое не удастся закончить. Он прошёл мимо Гостиного двора, в подвале которого стучала железом подозрительная артель «Каботаж», требующая отдельной проверки. Вася тоскливо покосился на галерею и, хотя был вооружён до зубов, полномочий для проведения проверки у него теперь не имелось. В карманах тщательно очищенной от посторонних предметов одежды лежала пика в ножнах, кошелёк с трёшкой и мелочью, носовой платок, маленькая расчёска, коробка спичек и пачка папирос «Братишка». Должен был иметься пропуск для проходной Городской библиотеки, если он там работает, но Вася надеялся, что до этого воры не додумаются.

Времени было завались. Вася не торопился, чтобы оперативники могли рассредоточиться по своим местам. Утратив на время бойкий вид, он брёл по обледенелой мостовой, мрачно пиная чёрные прутья, выпавшие из мётел дворников, и окурки, разбросанные по булыжнику там и сям. Очутиться среди отпетых уголовников не хотелось.

Идти, впрочем, было недалеко. Улица 3-го Июля упиралась в Сенную площадь, по обеим сторонам которой стояли длинные павильоны с полукруглой крышей. Возле жёлтого домика гауптвахты Вася приметил Якова Лузина из Седьмой бригады. Опер Лузин тёр с каким-то колхозником, которого Вася раньше не видел и, вполне вероятно, не знал и сам Яков, а просто сливался с местностью.

Свернув налево, к церкви, Вася встал у павильона, не подходя близко к разложившим леденцы снаружи лоточницам, сунул папироску в зубы и зачиркал спичкой.

— Не предложите даме закурить? — послышался сзади капризный голос.

Вася повернулся, не убирая от лица коробок и спичку в ладонях. Перед ним стояла скромно и даже бедно одетая девушка с нахальным и в то же время несколько запуганным лицом. На ней было зябкое пальтецо, простенькое домашнее платье, на голове старая, прежнего фасона шляпка, давно сменившая изначальных старорежимных хозяев. Под шляпкой было совсем худенькое и бледное личико, довольно неправильное, с асимметрично поставленными глазами, криво сросшейся нижней челюстью и востреньким носом с косым белым шрамом. Её даже нельзя было назвать и хорошенькой, но тупые коровьи глаза были такими незамутнёнными движением разума, что хотелось немедленно дать ей прикурить, и это безотказно привлекало мужчин, о чём девка хорошо знала.

Вася чиркнул спичкой, она зажглась, он дал ей разгореться, поднёс огонёк к табаку, не торопясь, затянулся, затушил пламя и бросил спичку под ноги.

— Угощайся, — наполовину вытряхнул мундштук из пачки, протянул девке.

Она вытянула папиросу длинными обломанными ногтями, бросила в пасть. Пасть оказалась щербата. Вася чиркнул спичкой и сразу зажёг!

Девушка наклонилась, трогательно вытянув тоненькую шейку, словно юная черепашка из панциря стоящего колом пальто с чужого плеча, раскурилась как следует и высадила две струи сквозь ноздри.

— Пойдём? — предложила она.

Это было заманчивое предложение. Заманчивое, но, в то же время, пакостное. От тягот позорной жизни настоящий разврат проник в её треснувшую душу, отчего сердце девушки необратимо сгнило.

— Ты могла бы жить духом и разумом, а кончишь на Сенной, — не стерпел Вася.

— Да я на Сенной столько раз кончила, сколько ты котлет не съел! — тоном базарной бабы ответила несовершеннолетняя искусительница.

Потрясённый Вася обвёл взором площадь, куда, как в огромную воронку, стекалась слякоть городской жизни, чтобы провалиться в бездонную клоаку столицы трёх революций, носящей гордое имя Ленина.

«Теперь и это юное создание, давно утратившее чистоту духа, сознательно втянулось на конец в эту мерзкую смрадную яму», — подумал он.

Она стояла и глядела на него бесстыжими голубыми зенками, будто оценивая товар, но Вася понял, что это, скорее, продавщица оценивает платежеспособность покупателя.

— Пошли, Переплётчик, — сказала девка.

— Да ты кто? — ошалел Вася.

— Сонька, — раздражённо ответила она. — Чего тянем?

Вася позволил себя увести. А что ему ещё оставалось делать?

«Золотая Ручка?» — гадал сотрудник угро, идя за ней, как телёнок в направлении элитного жилого комплекса «Вяземская лавра». Вася читал о нём в книге Крестовского «Петербургские трущобы», но внутри не бывал. В 1850 году по заказу князя Вяземского был построен целый квартал для сдачи в наём желающим поселиться вблизи Сенной площади, и что это были за желающие, нетрудно вообразить, однако потом невозможно забыть и избавиться от ночных кошмаров. Очистительная волна советской власти вымыла из «лавры» мрачное наследие царского режима и населила трущобы людьми новой формации, на которых оперуполномоченному Панову сейчас предстояло взглянуть своими глазами.

Краем глаза он увидел Рянгина, который шмыгнул в подворотню углового трёхэтажного дома на стыке улицы 3-го Июля с Международным проспектом.

Двери парадного подъезда, запертые после революции, такими и оставались. Зашли во двор и стали подниматься по чёрной лестнице. На втором этаже девушка с расстановкой и особым образом быстро простучала в дверь.

Открыли быстро. Отворила старуха, статная, в пёстрой шали и высоком парике.

— Деньги сразу, — потребовала она.

— Не лезь, мадам Монпансье, — бросила Сонька, и бандерша отступила.

Они шли по коридору коммунальной квартиры, в которой размеренно скрипела кровать.

— Опять ты, Мармеладова? — раздался из-за дверей пронзительный женский голос. — Нового хахаля привела?

— Иди на хрен, Леденцова, — звонко ответила Сонька.

— Я и так на хрену, даже ножки свесила, — товарка Мармеладовой была не лишена кокетства.

«Вот шлюхи!» — подумал Вася.

— Коза тупая, — прошипела Сонька, но почему-то тихохонько.

От кухни через коридорную отгородку они добрались до прихожей, тоже разделённую фанерой на части — жилую и проходную. Сонька открыла дверь и выпустила Васю на парадную лестницу.

— Наверх, — указала она во мрак, непробиваемый тусклым светом из прихожей.

«Попал как кура в ощип», — закручинился Вася.

Бандиты были не дураки. Они привыкли соблюдать конспирацию и отсекли возможную слежку. Человек зашёл с проституткой в бордель и там исчез. Проводить сотрудника угро по запертой лестнице у оперативников не было возможности. С этого момента Вася мог полагаться только на свои силы.

Он чиркал спичками, чтобы разглядеть ступеньки. Кое-как поднялись. На верхнем этаже Сонька постучала. Условленным образом или нет, неясно, но иначе, чем в нижнюю квартиру.

Гулко затопали по доскам каблуки.

— Кто?

— Это я, — пропищала Сонька заискивающим голоском. — Привела.

— Отойди, — потребовал голос.

Вася в темноте ощутил движение. Проводница отшагнула и толкнула его под локоть.

В замке провернулся ключ. Дверь приоткрылась, вылезла вперёд керосиновая лампа. За нею виднелась жёлтая рожа с горящими глазами, в них отражался огонь.

Лампа осветила Васю. Открывший оглядел его с головы до ног, всмотрелся, кто ещё присутствует на лестничной клетке, отпустил ручку, толкнул дверь, распахивая, отодвинулся с лампой во мрак.

— Заходь.

Вася шагнул через порог. Огромная прихожая здесь почему-то не была разгорожена. Слабого пламени не хватало осветить её всю. Человек закрыл дверь, провернул ключ, накинул крюк, закрыл внутреннюю дверь и двинулся в коридор.

— Иди за мной.

В квартире пахло несвежей гарью. Почерневшие обои кое-где свисали лохмотьями, но по большей части были отодраны и открывали доски, разгородившие квартиру на коммунальное жильё. Закопчённый потолок был чернее ночи.

Они прошли мимо закрытой двери к комнате, в которой двери не было, а на косяке светлели полосы вместо выломанных филенок. Из неё струился яркий керосиновый свет. Провожатый уступил место Васе и мотнул подбородком:

— Заходь.

Большая комната, до уплотнения служившая в квартире гостиной, пострадала от пожара меньше, чем от пожарных и воды. Обои вздулись и отстали, а потом засохли и встали колом. Дверь была самым варварским образом выломана и косо стояла на нижней петле. Дверь в другую комнату, мимо которой только что прошли, уцелела и была закрыта, но обои вокруг неё содрали начисто. Из гостиной вёл проём в другую комнату, он был раньше заколочен досками, ныне выбитыми пожарной командой, и там стояла тьма.

Напротив забитого фанерой окна размещался большой обеденный стол. Фарфоровая тридцатилинейная лампа с пышным стеклянным абажуром царила над ним, привлекая внимание. На газетках лежали кольца колбасы, толстые ломти хлеба, шмат сала на жестяной тарелке, стояли бутылки с пивом и стаканы, большие миски с солёными огурцами, квашеной капустой и картошкой в мундире. Сенной рынок был весь на столе.

«Кучеряво живут, уголовнички», — Вася почувствовал, как проголодался с обеда в служебной столовой, и только потом обратил внимание на самих уголовников.

Они были чуть старше Панова. Он узнавал их, потому что днём разглядывал фотографии на регистрационных карточках и запоминал установочные данные.

За спиной хлопнула дверь чёрного хода, проскрипели половицы.

— Явился, Переплётчик? — донёсся знакомый голос.

Вася посторонился. В комнату зашёл Коробок.

«Он же Вяхирев», — машинально подумал оперативник.

— Договорились, я и пришёл, — отпустил он, здороваясь с Коробком за руку, пока встретивший его жиган ставил керосиновую лампу на комод без ящиков.

«Сам подвёл ко мне проститутку, забежал по другой лестнице, а теперь комедию ломает», — думал он.

— Плётку принёс?

— Ага, — Вася похлопал по животу, где под тужуркой слегка выпирала рукоять нагана.

— Знакомьтесь, воры, скоро старшие будут, — предложил Коробок.

«Они сейчас проверяются, нет ли хвоста», — оперуполномоченный Панов шагнул к столу.

— Василий.

— Сёма, — представился рослый жиган, с большими залысинами на бритой голове.

«Скворцов Семён Филимонович, 1908 года рождения, две судимости, изнасилование и грабёж», — моментально вспомнил Вася.

— Дурман, — мягким голосом сказал круглолицый человек.

«Оздобеков Ерболат Куатович, 1913-го года, торговец наркотиками, квартирный вор-рецидивист».

— Ощип, — сказал встречавший.

У него было длинное, покрытое мелкими шрамами лицо. Вася читал о его особых приметах.

«Щупенков Гавриил Никанорович, 1907 года рождения, три судимости — торговля оружием, хулиганство, грабёж».

— Ты присаживайся, Переплётчик, — пригласил Коробок. — Разговор по существу начнём, когда люди подтянутся.

Вася устроился на табуретке, Сёма придвинул от лампы чистый стакан и бутылку пива.

— Угощайся.

— Благодарю, — чинно ответил Вася.

Угоститься оперуполномоченный Панов был горазд — от переживаний его пробило на жор. Он достал из кармана финку, поддел обухом крышку, налил пива, подтянул хлеб, колбасу и приступил.

«На общак от шпаны что-то капает», — орудуя челюстями, Вася чувствовал себя, некоторым образом, причастным к застолью. Он был далёк от романтических баллад, которые блатные заливают в уши малолеткам, и прямо сейчас видел, куда пошли деньги, занесённые на благо воровское.

Пафосные заявления уголовников о сборе помощи на поддержку страдающих в неволе арестантов были вульгарным обменом слов на чьи-то деньги. Ништяки шли на пользу самим сборщикам, а в исправительно-трудовой лагерь если и доезжали, то в незначительном объёме, они у смотрящего по зоне и оседали. В неволе на общак сдавали из своих скудных запасов сами заключённые. Жили все эти воры по принципу «умри ты сегодня, а я завтра» и «пусть мужики сечку хавают, а я буду есть сливочное масло».

Так и называли этих воров — сливочные.

Самыми наглыми были те блатари, которые собирали в общак на воле, а за колючую проволоку отправляли сущий мизер. Объясняли они фраерам и стремящимся, что самим нужно на что-то жить, когда времени, кроме как на сбор средств, больше ни на что не остаётся. Вот и приходится кроить себе долю малую. Ибо кто на что собирает, тот с того и имеет, даже если от собранного на заявленное не тратится ни гроша.

Громкий вой взлетал в опчестве, когда мужики заносили долю мало и неохотно. Тогда объявляли срочный сбор, чтобы компенсировать недополученные по ожиданиям средства. А когда держателей общака пробовали оттеснить от кормушки более наглые воры, начинались кровавые разборки. Вор у вора кормушку отжал — это жутко. Потому что общак — самое святое, что только есть у воров.

От сала и картошки, а, главное, пива Васю попустило. Тревогу сменило сытое довольство. Жрал он от пуза и больше, чем мог, потому что со всей милицейской ответственностью уничтожал корм бандитов. Утолив служебный долг, Вася напился пивом и закурил. Сидя в слоях табачного дыма, как бог в облаках, он чувствовал себя на седьмом небе. Впервые за много лет его распирало. Вася стал доволен. Щурясь, разглядывал при свете лампы рожи кодлана, стряхивал пепел в пустую консервную банку и ухмылялся плоским шуткам о торговках и колхозницах, которыми была полна Сенная. Травили без азарта, чисто скрасить время и не ляпнуть лишнего при постороннем.

По двери чёрного хода громко и дробно защёлкал металл. Стучали как будто перстнем.

— А вот и Хвыля, — сказал Коробок.

Ощип подхватил с комода лампу и заспешил отпирать.

Никакая фотокарточка, при всей её схожести с объектом, не в состоянии помочь предсказать ощущения, которые возникнут при встрече с живым человеком. Васе показалось, что он попал в клетку с тигром.

Длинный, жилистый туберкулёзник с большими глазами на плоском лице источал угрозу, ничего не делая для этого. Кепка-малокопеечка на седоватых волосах, косоворотка под новеньким бушлатом и заправленные в сапоги гармошкой брючки в полосочку придавали блатарю законченный вид, будто он только что сошёл с поезда на Московском вокзале, прибыв в Ленинград на гастроли.

Хвыля был человек конкретный.

— Из нагана стрелять умеешь? — поприветствовав братву, спросил он.

— Я в армии служил, — тоном, как будто это всё искупало, заявил Вася.

— Откуда у тебя там револьвер? — заинтересовался Хвыля, и Вася почувствовал, как сильно сглупил. — Ты вожатым был при служебной собаке?

— У меня винтовка была штатная, — возмутился опер Панов, отгоняя подозрения в причастности к охране и розыску. — Из нагана в конце стрельб доводилось. Если патроны оставались после командного состава, иногда могло пофартить, — честно сказал Вася. — А так я ещё из максима могу.

— Может, тебе обрез дать?

— Нет, я свою волыну никому не отдам.

— Как знаешь, — неожиданно миролюбиво согласился Хвыля, вероятно, главный в банде по оружию. — Барин придёт, тогда и определимся.

— Что, много шмалять придётся? — на законных основаниях поинтересовался Вася.

— Как получится. Может и пальнёшь раз-другой, — без тени иронии рассудил пожилой налётчик.

Дурман визгливо хихикнул.

— Ты-то чего ржёшь? — осадил Хвыля. — Твоё дело хвать да бежать. Будешь навроде ослика.

— А в чём моя задача? — спросил Вася.

— Сейчас Барин придёт и распределит, кому где стоять, кому бежать, кому стрелять. Кому лежать.

Словно подтверждая, в замке провернулся ключ.

Вошедший обходился без света.

Проскрипели половицы под быстрыми шагами, и Василий Панов замер от страха.