Парень не промах

64. Вразнос

После этого случая в его душе не осталось ничего светлого.

У Маши и не было.

Он ей, разумеется, не сказал, но она поняла. Если ушёл с Зелёным, а вернулся с пустыми глазами и Зелёный куда-то подевался, исход наподобие сцены с Хейфецем представлялся ей наиболее вероятным.

Маша была учёна и помалкивала в тряпочку.

Она слегка жалела Зелёного, он был весёлым и щедрым, но мало ли на свете хороших мужиков, чтобы горевать и плакать об одном из многих? Кобелей на её век хватит.

Мужа-убийцу она не боялась. Он стал стремительно стареть, и она презирала его, будучи уверенной, что ничего плохого ей не сделает. Лабуткин никогда не поднимал на неё руку. Он даже бранил её редко. Что уж теперь его боятся, замкнувшегося в себе, дряхлого?

Так они прожили месяц, всё меньше разговаривая друг с другом и не проявляя больше нежных чувств.

18 марта, в выходной, когда все нормальные трудящиеся похмеляются после загула в последний рабочий дня шестидневки, Лабуткин мрачно шарился по дому, трезвый как дурак. Вечером надо было заступать на смену, а сейчас он не знал, как убить время.

— Заняться нечем? — пассивность мужа взбесила Машу.

— Тебе что?

— Под ногами путаешься. Займись чем-нибудь. Сидишь тут сиднем.

— Чего ты опять с утра пораньше, пила двуручная? — огрызнулся он.

— Тебя не пнёшь, ты не мявкнешь. Так и будешь до вечера молчать, пентюх.

— Да пошла ты…

— И пойду! Ещё как пойду. Не веришь? Узнаешь.

Она завелась и не могла остановиться. Краем сознания Маша понимала, что поступает неправильно, что говорит гнусности, но слова лились потоком сами по себе.

Лабуткин надел пальто, зашёл в комнату, снял заднюю крышку радиоприёмника, которая теперь всё время держалась на одном болте, сунул револьвер в карман, толкнул дверь в сени.

— Поросёнка купи, — через плечо бросил он.

— На какие шиши?

— На последние.

Он вышел из дома и побрёл со двора.

«Я даже с ней не попрощался, — думал он. — Почему?»

Ноги сами привели его к соседу.

— Саша! — обрадовался Никифор Иванович. — Рад видеть. Ты мрачный. Случилось чего?

— Да не. Да так, зашёл… вот, — Лабуткин комкал шапку в руке, не зная, что сказать.

— Ты раздевайся, присаживайся. — захлопотал Трофимов, видя, что с Александром творится неладное. — Как дома?

— Всё в порядке. С Машей, вот, поругался.

— Да ты что? А она что?

— Пилит. Пилит и пилит.

— А с чего?

— Шлея под хвост попала. Надолго что-то застряла только… — он тяжело вздохнул.

— А мать что?

— Ничего. Молчит. Не лезет в наше.

— Хочешь я с ней поговорю?

— Спасибо, Никифор Иваныч. Поздно уже.

— Да ладно, стерпится-слюбится.

— Не слюбится. Терпишь, а только хуже. Так всегда и бывает. Сначала вежливо отвечаешь. Потом уступаешь дорогу. А потом тебя спихивают в канаву. Не надо было начинать терпеть. Надо сразу слать подальше.

— Ох, Саша, Саша.

— Пойду я, Никифор Иванович, — Лабуткин поднялся, стесняясь накатившей сентиментальности.

Никифор Иванович опасливо посмотрел, но побоялся спросить, куда он идёт. Что-то остановило старика в последний момент. Наверное, боялся услышать честный ответ. И что делать потом? Ничего не сделаешь.

— Бывай, Никифор Иваныч, — криво улыбнулся Лабуткин.

— Береги тебя Господь, Саша, — прошептал старик.

Лабуткин подмигнул и ушёл.

Он шагал по улице Коммуны, поглядывая по сторонам, здороваясь с прохожими, которых знал всех. Дом Зелёного миновал, отвернувшись. Не хотел встречаться с родителями, не хотел, чтобы они узнали его. Лабуткину было стыдно. Он даже не мог указать им, где искать тело сына. Труп унесло течением и, возможно, он был в Финском заливе, если только не зацепился за корягу по пути. Но где? Всё равно не отыщешь.

На дворе у Шаболдина никого не оказалось. Значит, не судьба.

Миновал Химкомбинат, кинув на него беглый взгляд.

Долго стоял у «Краснознаменца», оглядывая завод. Столько с ним было связано!

Повернул направо и пошёл в лес, периодически оглядываясь на родные корпуса и трубы.

Он шёл, шёл, шёл, ни о чём не думая. Стоял безветренный весенний день, сияло солнце и было даже тепло. Натоптанная тропа через Пундоловский лес должна была вывести к Колтушскому шоссе. Ею протоптали, чтобы срезать путь от завода, и по случаю выходного дня она пустовала.

Этим воспользовались.

Лабуткин сначала не расслышал, потом не заметил, и только вывернув из-за кустов, узрел.

Какой-то мужик в длинной шубе драл молодую бабу, прислонив к сосне.

Парочка не особо таилась, будучи уверенной, что лес пуст, или охваченная страстью до такой степени, что стало всё равно.

Лабуткин остановился. «Шуба барская, как у нэпмана», — подумал он и скабрезно заржал, до того несуразная была сцена.

Его заметили.

Мужик встрепенулся. Оторвался, торопливо задёргал брюки.

Лабуткин стоял как столб. Ему было весело.

— Чего смотришь? — буркнул мужчина. — Проваливай.

— Хочу и смотрю, — впервые за долгое время поднялось настроение, и Лабуткин не собирался прекращать этот цирк. — У тебя здесь не куплено.

— Говорю, уйди, — мужчина справился со штанами и двинулся с насупленным видом.

Было ему лет пятьдесят. Ухоженная городская наружность. Короткие усики, слегка восточная внешность. Хорошая одежда, меховая шапка-пирожок. Откуда он взялся? Другого места не нашлось?

Баба торопливо одёргивала юбку. Она тоже была городская и совсем не русская, но не восточная, а северная. Даже не определишь, шведка или чухонка. Молодая, некрасивая. Наверное, всё вместе и, скорее всего, проститутка.

— Пшёл! Слышал меня? — мужчина пёр буром на безобидного, хотя и рослого дурачка вдвое моложе себя.

Ему казалось, что он имеет перед ним преимущество — в возрасте, в характере, в своём праве.

Лабуткин широко улыбнулся ему в лицо, вытащил из кармана револьвер и самовзводом выстрелил в лоб грозному герою-любовнику.

Женщина завизжала.

Мужчина рухнул навзничь. Пластом. Полы шубы распахнулись как крылья. Это было красиво.

— Заткнись, дурёха, — поигрывая наганом, Лабуткин подошёл к ней.

Она послушно смолкла.

Лабуткин убрал оружие и, продолжая улыбаться, погладил её по щеке.

Женщина вздрогнула.

— Погуляем, красавица?

— Не надо.

— А куда ты денешься?

Она замера и молчала, не пытаясь сопротивляться.

— Давай обратно к дереву… Хотя. Стоп.

Лабуткину пришла в голову отличная мысль насладиться любовью с комфортом.

Он перевернул убитого, содрал с трупа шубу, расстелил на снегу.

— Во как я хорошо придумал.

Потом, отдуваясь, он встал и спросил:

— Где работаешь, красавица?

— В ресторане «Европа».

Лабуткин ожидал услышать что-нибудь наподобие «на бану», «на пятаке» или «в Катькином саду», но и «Европа» его не удивила.

— Почем берёшь?

— Я администратором работаю, — она встала и приводила себя в порядок, уже не торопясь, а деловито.

«Администратором тоже можно», — философски рассудил Лабуткин, заправляясь.

— А Файзулла у нас официантом в ресторане был… — растерянно добавила она.

— Тебя как зовут? — дружелюбно поинтересовался Лабуткин. — Меня — Саша.

— Аня, — представилась она, глядя на убийцу маленькими голубыми глазами.

— Знаешь что, Аня? Давай ещё раз встретимся, — Лабуткин подошёл к ней. — Понравилась ты мне. Оставь телефон, по которому тебя можно найти, я позвоню.

Он снял с неё золотые серёжки. Аня не сопротивлялась.

— Верну в следующий раз, — пообещал он. — Чтобы ты не сбежала. Хорошо?

— Хорошо.

Их прощальный поцелуй был долгим.

В следующий раз Лабуткин увидел её через два месяца.