Парень не промах

43. На лучшем дне

Нева вскрылась. Не по венам, а в натуре. Лабуткин ездил смотреть ледоход на трамвае с Машей и Дениской. Они любовались с Литейного моста в толпе других зевак, а льдины с шорохом проплывали под ними, завораживая неповторимой мозаикой и чёрным узором воды в трещинах.

Волшебство ледохода кружило голову. На обратном пути Маша сказала ему: «Лабуткин, я тебя люблю», чего не говорила очень давно. «И я тебя люблю, Лабуткина», — ответил он ей тем же, с такой искренностью, какая была только в лучшие дни до свадьбы.

Вести из города доходили до Пороховых, однако, тревожные. Речь шла о большом шухере. Повсюду велись облавы, но до выселков на Правом берегу лапы ментов не дотягивались. Были и приятные новости.

Шаболдин оказался привлечён по делам Бригадмила на полные трое суток, и за это получил три отгула, из которых два оставил на отпуск, день спал, а вечером зашёл к Лабуткину.

— Какой-то дурак милиционера на перо поставил и шпалер забрал.

— С целью? — заинтересовался Лабуткин.

— Теперь не узнаем, его при задержании грохнули. Мы весь Петроградский остров на уши поставили. Легавые крыли козырями, отвечаю. Весь город до Средней рогатки прошли мелким бреднем. Воры стонали. Шалавы до сих пор в кутузке. Ваще всё вычистили!

— Вот за это я слышал, — авторитетно закивал Лабуткин, до которого доходили отдельные сплетни, как и до всего рабочего предместья Ржевки-Пороховых.

— А знаешь, кто вальнул? — с придыханием вопросил Шаболдин и подался вперёд, словно опасался, что домашние подслушают секретный секрет.

— И кто же? — как бы нехотя проронил Лабуткин, который в этот момент сгорал от нетерпения.

Он, наоборот, откинулся на спинку стула и лениво затянулся папироской.

Тогда Шаболдин отодвинулся и облокотился о стол.

— Оперативник молодой, Панов его фамилия, — вальяжно облагодетельствовал он друга важным сведением. — Я с ним три дня мотался. И, знаешь, он стал мне доверять.

— Гонишь.

— Не шучу.

— С чего ты решил? — на губах Лабуткина проявилась снисходительная усмешка.

— Узнали друг друга в сложной обстановке. Три дня плечом к плечу под пулями и финками в атаку ходили! — Шаболдина несло. — Да как в Кронштадт по льду, фактически. Сблизишься тут.

— Он тебя пасёт, — Лабуткин говорил с ним, как с ребёнком.

— Брось, Сань. Его подстрелили, кстати. Сейчас на больничке кантуется, но легко отделался. Не о том речь. Он мне про дела в Пундоловском лесу, знаешь, чего наговорил?

— Ну-ка, я слушаю, — Лабуткин стал серьёзен.

Шаболдин выложил всё с самодовольной ухмылкой, которая по мере рассказывания росла и ширилась.

— Какой полезный олень, — в оконцовке согласился Лабуткин. — Ты с ним знакомство сведи, только сам не подставься.

— А я о чём! — с гордостью сказал вожак Пороховской бригады содействия милиции. — Да не ссы, я знаю, как с ним управиться.

Тут до кучи забежал Зелёный.

Того и надо было в сей день для полного ощущения остроты жизни, чтобы спалился Хейфец.