Парень не промах

35. Роковые Пороховые

Обязанностью Зелёного в банде был учёт и планирование. Он в этом разбирался. Подгадать день, когда Митька с машиной будет свободен, Лабуткин не на дежурстве, а хозяев не окажется дома, он изловчился только к концу января.

Два раза он намечал кражу и оба раза проклятые хозяева ломали всю игру. Зелёный вёл за ними слежку, осторожно выяснял у общих знакомых, подключал к разведке отца. Труды не пропадали втуне — скокари не вломились в жильё, когда там сидели будущие терпилы, не насторожили их, ибо хуже лоха внезапного только лох пуганный.

Дело было деликатное. И хотя Виткевич купил в период НЭПа не квартиру в центре, чтобы не уплотнили (люди старой закалки помнили об этом крепко), а домик на Кладбищенской дороге между Комаровской и Хабаровской улицами, окраина была населённой.

Как историческая местность Старая Деревня всегда была старой и с годами не молодела. Архитектурный поворот начнётся там через полвека. Полностью район обновится только в следующем тысячелетии, но так далеко в 1930-х не заглядывали даже советские фантасты. Виткевич остановил на ней выбор, потому что земля была уж больно благостная. Прямо напротив калитки, за дорогой, в храмовом парке крепко упёрлась в землю каменная ступа буддистского дацана. По правую руку покойно стояло маленькое Старо-Деревенской кладбище. По левую, в двух шагах, был спуск к Большой Невке, за которой радовали глаз кущи Елагина острова и белая колоннада дворца. Бронислав Адамович сам хотел бы жить на островах, но места ему среди особняков не было, их занимали ответственные лица, обличённые властью и наделённые комфортом.

Спасаясь от мобилизации, с молодости вцепившись в бронь на капсюльном заводе, Виткевич благополучно пережил мировую и гражданскую войны, а с началом НЭПа прыгнул в открытые ворота наживы и не прогадал. Он так же решительно свернул частную предпринимательскую деятельность, когда почуял угар. Дом у него уже был. Он перевёл накопления в драгметаллы и устроился бухгалтером на абразивный завод «Ильич».

Сытая жизнь при советской власти его вполне устраивала. Бронислав Адамович ходил с супругой в консерваторию и театр, гулял по островам и слушал граммофон, пластинок к которому стоял целый шкаф.

Одного не желал Виткевич — показываться на Пороховых, где люди знали его бедным, а рабочий посёлок напоминал о голоде и разрухе.

Он не был готов к тому, что Пороховые заявятся к нему сами.

Ехали как в маленькое путешествие. На Финляндском вокзале Лабуткин с Зелёным, докатив от дома на 30-м трамвае, встретили Хейфеца и, дождавшись 38-го номера, забрались в вагон. Было часов одиннадцать. Лабуткин пошёл на дело сразу после смены. Хейфец прогуливал, а потому был хмур и неприветлив. Только Зелёный оставался свеж и доволен — он взял больничный за небольшую мзду, выспался, хорошо позавтракал и лучился здоровьем.

На второе дело взяли чемоданы во все имеющиеся руки. Зелёный даже сказал, что чемоданчик с инструментами Хейфецу лучше будет положить в большой чемодан, лишь бы вынести с хаты награбленное. И сколь Исаак Давыдович ни держался за свой уникальный набор инструментов, всё же согласился положить в тару, которую можно бросить, — столь был охоч до денег.

Ехали, ехали. Снег валил хлопьями. Трамвай громыхал и качался, словно в коробке с ватой.

— Выходим на следующей, — забегал взглядом по залепленному стеклу Зелёный, когда оказались между ленинградских пригородных домиков.

Сошли на заметенной остановке на углу Волковского проезда и Волкова переулка. Перед ними торчала короткая, сужающаяся к верху крепость.

— Это что за башня? — Хейфец никогда тут не бывал.

— Это буддистская пагода, — просветил Зелёный.

— Какая падога?

— Храм. Здесь татаро-монголы богу молятся.

— Да ну тебя к бесу с твоими порожняками. Пагода, погода… — пробурчал старый слесарь. — Правь давай на фатеру.

Зелёный вывел подельников на безлюдную Кладбищенскую дорогу и завёл во двор добротного дома. От крыльца к калитке две стёжки крупных и мелких следов — на выход.

Мастер по замкам был проворен и деловит. Зелёный щедро и, главное, вовремя отстёгивал ему долю по мере реализации краденого, так что причин сомневаться в нём у Хейфеца не имелось. О беде с Перовыми он так и не узнал. Убыток они причинили незначительный. Зелёный выплатил за шмотки старику из своего кармана, важно было не потерять его из виду на катране, чтобы Хейфец не спустил деньги другому игроку. Он спустил, конечно, но своё Зелёный ухитрился вытянуть.

Они зашли на веранду и тотчас затворились.

— Если на обед не вернутся, у нас есть время до пяти, — Зелёный чиркнул зажигалкой и уверенно толкнул дверь в сени. — А они не вернутся — у них намечено собрание.

— Вместо обеда? — не поверил Хейфец.

— Что-то партийное.

— Они коммунисты, что ли, нэпманы твои? — удивился Лабуткин.

— Нет, но сегодня что-то важное, присутствуют партийные и беспартийные.

— Ты откуда знаешь? — буркнул старый слесарь.

— Я же наводчик, я всё должен знать, — с чувством собственной значимости ответил Зелёный и подёргал дверь в жилую половину. — А тут заперто. Берегутся, хороняки.

— И обо мне тоже знаешь? — спросил Хейфец, ставя на пол чемоданчик.

— Я даже о нём всё знаю, — указал Зелёный пальцем на товарища. — Такое знаю, чего он не знает.

Лабуткин покосился, но смолчал. Зелёный, по ходу их общих дел, знал о нём всё.

Хейфец поддел отмычкой вырезы на пластинах, сдвинул и застрял.

— Английский… — выдохнул он. — Со страховкой от взлома.

— Что? — встревожился Зелёный.

— Замок Чабба, — процедил Хейфец он сквозь зубы. — Придётся повозиться. Ну, мы его… паршивца… обратно.

— Подсветить? — наклонился Зелёный.

— Не мешай. Руки видят.

Мягко клацнув, ригели въехали в хорошо смазанный замок.

— А другой раз… Не попался, — с радостью выдохнул старый мастер и потянул дверь, не веря, что нет второго замка или ещё какой-нибудь хитрой секретки.

Дверь отворилась. В сени хлынул серый свет ленинградского дня.

Крадуны зашли и остановились, осматриваясь.

Тут было, на что посмотреть.

— С европейским шиком, — сказал Зелёный.

От городской квартиры жильё Виткевичей отличала только печка-шведка — с двухконфорочной чугунной плитой и духовкой. Стены обиты фанерой и оклеены красивыми обоями, даже не поймёшь, что бревенчатые, потолок оштукатурен и побелён. С него свисал плоский стеклянный плафон. Изба была разгорожена на три половины — крошечная кухня по ширине печи, там скрывался рукомойник и лавка с вёдрами, да узкий столик с посудными полками поверх. Большая горница, которой тут подходило название гостиной, и спальня поменьше, закрытая двустворчатой дверью. Обстановка смотрелась необычной, не деревенской и даже не дачной.

Над обеденным столом в простенке между окнами висела чёрная бумажная тарелка репродуктора. От неё тянулись провода к светлому деревянному ящику на полке. От ящика уходила вверх голая проволока — антенна и шнур к розетке.

Стол, три мягких стула и кушетка были одного гостиного гарнитура. Несколько выделялся по стилю буфет из имитации красного дерева, но, в целом, обстановки не нарушал. Справа от входа, где у Кротовых размещался сундук, стоял одежный шкаф.

Зелёный пошёл к спальне, поставил чемоданы и распахнул двери.

— Ого, — молвил он. — А мы удачно попали. Исак Давыдыч, не будем менять роли. Вы пошарьте в столовой, а мы освоим более тучные пажити.

Лабуткин протопал за ним. Комната была обставлена дорого и со вкусом. Где-то по случаю Виткевич купил спальный гарнитур. Когда-то он украшал буржуйские покои, и не самого бедного капиталиста, а потом мебеля ухватил советский частник и запрятал в свою нору.

— Вот бы что вывезти, — Лабуткин медленно обводил взглядом комнату. — Да кому это быстро толкнёшь?

Его внимание привлёк роскошный граммофон с медными пластинами по бокам чёрного ящика и блестящей анодированной трубой. Лабуткин прошёл к восьмиугольному столику, на котором он красовался, и потрогал раструб. Рядом стоял шкаф с застеклёнными дверцами на манер книжного. Лабуткин раскрыл их и обнаружил пачки конвертов с пластинками.

— С умом спрятал денежки пшек пшекленатый, — с тоской процедил Зелёный. — Это сокровище не украсть.

Лабуткин перевёл взгляд с пластинок на ковёр под ногами. «Богатый», — подумал он.

Посмотрел на картину в раме, висящую над кроватью.

Художник намалевал множество ярких треугольников и линий, которые складывались в человеческую фигуру, но не сразу, а так, что надо было вглядеться и уловить.

— Тьфу, ты, малевич… — осуждающе пробормотал он. — От слова «худо». Нэпманы с жиру бесятся.

— Саша, — подчёркнуто галантным тоном распорядился Зелёный. — Будьте так любезны, займитесь вон тем роскошным шифоньером, а я возьму на себя трюмо и комод.

— Под кроватью посмотри, — Лабуткин отвернулся и раскрыл изящный зеркальный шкаф.

Там оказались три костюма исключительно добротного качества, новых и фасонистых, дюжина галстуков, висели пять дорогих платьев. На полке стояли три шляпные коробки. В углу притаились две трости. Одна с массивным серебряным крюком, другая с набалдашником, пижонистая. Лабуткин укладывал шмотки в чемодан, стараясь не мять, чтобы влезло больше.

Зелёный выгребал из ящиков трюмо шкатулки и высыпал на кровать.

Хейфец хлопал крышками чемоданов и торопливо шуршал плотной тканью — потрошил шкаф у дверей. Грузно ступая, прошёл через гостиную, заскрипели дверцы буфета.

— Бабских цацек что-то не густо, — пожаловался Зелёный. — Нету Кротовского фанфаронства.

— Прячут где-то, — откликнулся Хейфец. — Ни одной серебряной ложки задрипанной! Пальто у них отменные, и штиблеты.

— Должны быть накопления, — настаивал Зелёный.

— Под кроватью смотри, — Лабуткин справился с крышкой чемодана и щёлкнул замком.

Он скинул с полок шифоньера всё бельё, но ларцов и свёртков не обнаружил. Подпрыгнул, заглянул на шкаф — пусто. Под шифоньером тоже ничего не было, кроме пыли.

Зелёный встал на корточки и вытащил из-под кровати два дорогих чемодана с ремнями.

— Тяжёлые.

В одном лежали спрессованные поношенные костюмы, в другом — ботинки, смятые, но годные.

Наряжаться Виткевич любил.

— Можно сразу закрывать и нести к двери, — распорядился Зелёный.

— Я отнесу, — Лабуткин нагнулся и лично проверил, не осталось ли чего под кроватью. — Выгребай пластинки на пол. Может быть, за ними спрятано.

Он перенёс чемоданы к печке. Хейфец выгреб всё из буфета и залез на стул глянуть, нет ли чего наверху.

Зелёный разгрузил шкаф, но там были только пластинки.

— Давай перины трясти и матрасы щупать, — Лабуткин сдёрнул покрывало и решительно скинул одеяло и простыню. — Подушки тоже шмонаем.

На поиски сокровищ явился слесарь. Прощупали тонкую перину и подушки, но никаких твёрдых тел и включений, напоминающих ассигнации, не нашли.

Когда настала очередь кровати, Хейфец нырнул в гостиную и вернулся с кухонным ножом.

— Грабь награбленное, — рычал он, вспарывая обивку.

Сейчас он напоминал старого пирата, который, не остыв после абордажного боя, потрошит захваченное судно.

— Будем экспроприировать вклады экспроприаторов, — бормотал Зелёный, по плечи запуская руки в матрасное нутро.

Долго шарили в набивке, но под пальцы лезли колючие пружины и их деревянное основание.

— Почему мы на той хавире в постелях не искали? — резонно вопросил Хейфец.

— Дураки потому что, — Зелёный отдувался, шурудя внаклонку. Ему было стыдно признать отсутствие опыта квартирных краж за себя и своих подельников, но он превозмогал и каялся. — Сегодня мы многому научились.

— Надо снова на Гражданку сходить. Ты говорил, у них кубышка припрятана.

— Не надо, спалимся. Кротовы сейчас нашороханы и будут целый год сидеть на сундуках.

Хейфец отряхнул рукава и взялся за нож.

— Надо в стульях посмотреть, — у него была светлая голова, Лабуткин до такого не додумался. — В стульях может быть запрятано драгоценностей будь здоров сколько.

В гостиной царил бардак. Слесарь-домушник выгреб из буфета всё подчистую, и сейчас шкаф стоял с распахнутыми дверцами, зияя прорехами на месте выдвижных ящиков, являя миру после долгого перерыва своё светлое, не обработанное морилкой нутро.

Зелёный придвинул за спинку первый стул на грабительскую экзекуцию. Сжав челюсти, старый пират Хейфец вонзил нож, как в грудь пленённому матросу, и вспорол обшивку крест-накрест.

Заскрежетали под лезвием и потом запели освобождённые пружины. Из стула полезла волосяная набивка. Как лепестки огромного уродливого цветка разомкнулись на все четыре стороны угловатые лоскуты с рогожной подкладкой.

Хейфец решительно вырвал несколько комьев шерсти, швырнул на пол и пошарил в порожней яме.

— Ничего.

— Давай следующий.

Лабуткин протиснулся за стол и снял с полки ореховый ящик с проводами. Одной рукой это было непросто. Проволока цеплялась и натягивалась. Он поставил ящик на скатерть и вытащил вилку из розетки.

Второй и третий стулья постигла та же бесславная погибель, когда за окном возникло движение. Подельники замерли. В двери веранды провернулся ключ.

Глухо застучали подошвы, захлопали ладони, сбивая снег. Проворно и тихо Лабуткин шмыгнул на кухню, Зелёный — в спальню. Только Хейфец озадаченно медлил, а потом направился за Зелёным.

Во внутреннем замке заёрзал ключ. Замок сначала закрыли, потом открыли. Человек не мог поверить, что забыл запереть дверь.

— Ой, что это? А вы кто?

Женщина в платке и пальто, ничего не боясь, машинально шла к Хейфецу, застрявшему на пороге спальни. Хозяйка растерялась и ничего не соображала. Хейфец тоже. Они бездумно пялились друг на друга.

Лабуткин вышагнул из-за перегородки и огрел женщину скалкой по голове.

Её связали и бросили возле кровати.

Быстро собрали награбленное. Хейфец уложил чемоданчик с инструментами в большой чемодан и защёлкнул замочек.

Лабуткин заматывал в мешковину радиоприёмник.

— Зачем ты его тащишь? — прошипел Хейфец.

— Из принципа, — громким шёпотом ответил Лабуткин. — В качестве репарации.

Он сунул приёмник под мышку правой, придерживая снизу, подхватил чемодан и первым вышел из дома.

Увязая в снегу, пересекли двор. Огляделись, никого. Языческая ступа святилища нехристей, казалось, тёрла свинцовые тучи — столь низко плыли они над городом. Побрели но Кладбищенской дороге прочь от Невки и набережной, где даже в рабочий ненастный день могли встретиться люди.

Тяжело нагруженные, с чемоданом в каждой свободной руке, они, тем не менее, спешили унести ноги, пока баба не очнулась и не стала орать. Рот ей не заткнули, чтобы не задохнулась ненароком, и к имеющимся статьям не добавилось убийство по неосторожности.

— Ты же говорил, что они до пяти не вернутся, что у них партсобрание? — кипятился Хейфец.

— Я ей сторож? — отбрехивался Зелёный. — Промандила собрание или на обед пошла. Как я мог ейные капризы предвидеть?

— Она меня видела!

— А что, мочить её? — огрызнулся Лабуткин.

Кладбищенская дорога упёрлась в Серафимовское кладбище. Перешли через насыпь, свернули направо, потащились вдоль железки. Затем повернули налево на Полевую улицу и добрели до Вершинной дороги, которая мало-помалу, но вела вверх, на Поклонную гору, незаметно отъедая силы.

Миновали Разсечешную улочку с одиноким домиком в конце и потащились в снежную пустыню, какой казался зимой торфяник.

Хейфец вяло ругался.

— Я на кражу шёл, а попал на разбой. Срока разные.

— Что нам с ней было делать, с собой забирать? — огрызнулся Зелёный, которому оттянули руки тяжеленные чемоданы.

— Это не разбой, а грабёж, — попытался утешить Лабуткин, однако ещё более разозлил Хейфеца.

Они по голень увязали в рыхлом снегу, а хлопья всё валились и валились. Зато их никто не видел.

— Я подписывался вскрыть хату, — ныл Хейфец. — Не красть, а замки вскрывать. Открыл и ушёл, как со всеми нормальными скокарями. Вместо этого — налёт, и хозяйка меня запомнила.

— По любому, ты теперь налётчик, — Лабуткин измотался, правая рука, держащая приёмник в неудобном положении, болела, от этого он злобно глумился. — Пошёл по шаткому мостику.

— Ты мне не тычь, я не Иван Кузьмич! — вспылил старый мастер.

— У Ивана Кузьмича голова из кирпича, а у тебя из глины, — снисходительно разложил по полочкам Лабуткин.

Про глину Хейфец понял и осерчал всерьёз. Он был уверен в себе до непоколебимости при любом раскладе, двинь в морду — не моргнёт.

«Только стрелять», — понял Лабуткин.

— Исак Давыдыч, — взмолился Зелёный. — Я заплачу тебе твою долю, и мы разбежимся. Не будешь ты ходить под риском, и никакая баба тебя не опознает. Точи свои ключи и не кашляй.

Они выбивались из сил и обливались потом, а вот Митька, ждавший в кабине, замёрз. Он свернул к Гнилому ручью, за которым начиналась Общественная дорога. Здесь можно было спрятать грузовичок, а потом незаметно уехать. Он грамотно притырился, еле нашли.

Когда крадуны дочапали до машины, снег кончился.

Тёмно-серая туча улетала курсом на запад-северо-запад, на Финский залив и далее — к белофиннам, неся нерастраченный заряд белой радости.

Покидали чемоданы в кузов и сами полезли туда же. Митька должен был докинуть до трамвайной остановки за Комендантским полем, в объезд места преступления.

— Да пошли вы на хер, — изрёк Хейфец, залезая в кабину.

И тотчас выглянуло солнце.