Парень не промах

60. Охота на птицелова

Он заметил слежку, как только вышел со двора. Зелёный франт сел на хвост и топал следом, неумело таясь за спинами прохожих и углами домов. Фрол Капитонович был нагружен двумя клетками, котомкой с сеткой, приманкой и едой. Он ухал в Уткинский лес на весь день. Для середины ноября оказалось не холодно. Ночью выпадал иней, но погода держалась ясная. Птички должны были проголодаться. Фрол Капитонович любил там бывать. Путь пешком от трамвайного кольца оказывался не больше, чем от дома до Большеохтинского кладбища, а певчих птиц в лесу водилось несравненно больше. С пустыми клетками вернёшься редко.

Проклятый франт испортил всё настроение. Бухарин уже начал успокаиваться после визита подельников, как Зелёный вновь дал себя знать. Теперь они не отстанут, и надо вести себя осторожнее, но отказываться от прогулки Фрол Капитонович не собирался.

Его случайно запалил Фендрик, что было ой как досадно. Ничтожный шофёришко привёл своих дружков — Однорукого и Зелёного. Перед последним Фрол Капитонович был особенно виноват, знал, что нельзя было давить на родителей, и теперь боялся ответки. Птицелов был уверен, что она прилетит. Недаром Зелёный привёл боевика. В щель он подглядел, как они стояли и смотрели на дверь его берлоги, что-то обсуждая, а потом ушли восвояси.

Вырабатывать планы мести.

Отныне Фрол Капитонович не выходил без оружия. Под рукой он держал велодог, который в 1921 году забрал с трупа в Сухуми. Маленький револьверчик под патрон 5,75-мм мог убить наповал разве что при попадании в голову, зато помещался в кулаке и был незаметен в кармане. Фрол Капитонович им не пользовался, и патронов оставался целый барабан.

Фрол Капитонович ни разу из него не стрелял. Не в его профессии было — стрелять.

Профессией его было наблюдение.

Филер решил сбросить хвост. Он завернул в подворотню, рысцой пересёк двор, зашёл в дом через чёрный ход и вышел через парадный. На улице проскочил до поворота и только на углу обернулся.

Зелёного не было. Фраер потерял его.

«Бегает, небось, как заяц, крутит башкой», — филер перешёл улицу, проверился, завернул во двор поглуше, пересёк его и вышел к деревянному Комаровскому мосту на трамвайную остановку.

«Потерял», — отметил он, залезая в вагон.

Бухарин достал кошелёк, купил билет и покатил прочь из города. Ехал долго. На кольце он сошёл, спокойно осмотрелся и неторопливо побрёл в Уткинский лес.

Было тихо. Трава пожухла и полегла. В воздухе разлился запах предзимней прохлады, когда ароматы леса улетучиваются, остаются нежные миазмы водорослей с реки, да собственная вонь табака, пота и утренней каши.

«Как бы договориться с терпилами? — размышлял Бухарин. — Сбавить цену, значит, показать слабость, тогда их них ни гроша не вытянешь. Как бы договориться, чтобы они притухли, перестали воображать о себе и бросили играть в казаки-разбойники? Может, спалить дом Однорукого? А как? Посёлок. Избы тесно стоят. Если не он сам, то соседи заметят, переполох поднимут. Я теперь далеко не убегу. Да и как баклагу с керосином дотащить? Нет. Поджечь бы рад, но сматываться тошно. Надо ещё что изобрести. Но что? Ребёнка зарезать? Это отвлечёт. Можно всю родню его прихлопнуть. На улице велодог из дома не услышат. Уйду, пускай потом заявляют».

Полёт мысли раздухарившегося дворника прервал хруст валежника за спиной. Бухарин обернулся и увидел Зелёного франта.

«Нашёл-таки, — сильно удивился Фрол Капитонович. — Оно к лучшему. Одним станет меньше».

Он выдернул из кармана велодог, откинул собачку и пальнул в Зелёного с самовзвода. Второго выстрела дворник-птицелов не услышал. Удар в голову, и одним сотрудником царской охранки стало меньше.

Лабуткин опустил наган.

Зелёный подбежал, тяжело дышал от испуга.

— Чуть не убил. Я слышал, как пуля свистнула.

— Наплевать, — сказал хладным тоном Лабуткин. — Убьют — никто не заплачет.

Зелёный смотрел на него ошалелым взглядом, переводя дух.

— А Маша? — наконец спросил он.

— Маша — тем более.

Глаза у Зелёного округлились.

— Всё, Санёк! Давай завязывать с делами.

— Давай, — равнодушно согласился Лабуткин.

Он предполагал, что Зелёный не остановится, говорит сейчас под влиянием настроения, а потом снова вернётся к сотрудничеству. Он всегда шёл на попятный. Но теперь Лабуткин ничего не боялся. С каждым днём он испытывал нарастающее безразличие к будущему своему и своих близких.

Они стояли и смотрели на лежащее тело. Потом Лабуткин сказал:

— Давай шмонать.

Перевернули труп дворника.

Лёгкие стальные шарики быстро потеряли скорость и остались в голове, как всегда бывало. Лицо старика сохранило в остаточном напряжении мимических мышц чувство глубокого удовлетворения. Казалось, шантажист улыбается, поймав на мушку жертву.

Лабуткин вытянул из пальцев крепко сжатый велодог.

— Неприятная штучка. Мог подранить, — он сложил спусковой крючок вперёд и убрал револьверчик в пальто.

— Жил как паук и сдох как сволочь, — Зелёный сплюнул.

— Что у него в карманах? — Лабуткин деловито обшарил брюки, пиджак и дождевик.

На свет появилась пачка папирос, кошелёк, носовой платок, потёртая зажигалка, перочинный нож, связка ключей, чёрная записная книжка и огрызок карандаша.

— Давай разувать, — Лабуткин потянул за сапог и с трудом стащил голенище.

— Зачем, Саня? — скривился Зелёный.

— Чтобы думали на грабёж. Мы и клетку возьмём, — Лабуткин стянул второй сапог, вывернул котомку. — И сетку.

— Тьфу, — чтобы отвлечься, Зелёный раскрыл записную книжку, пролистал, вчитался, вник. — Саня, тут про нас написано.

Они вышли из сарая, куда отнесли снятые с трупа вещи.

— Возьми, — Лабуткин достал из кармана велодог, протянул Зелёному.

— Зачем… мне?

— Пригодится. Если запалят в дворницкой, будем уходить. Попадаться нельзя.

— Это же… вышка.

— Вышка будет, если схватят. А так есть шанс.

Зелёный вздохнул, но взял.

— Вооружённое ограбление дворницкой? Полный дурдом.

— Не ссы. Мы тихо. Ночью залезем, когда все улягутся.

— А сейчас мы что будем делать?

— Отдыхать. Вечером я заступаю на смену, — серьёзно заявил Лабуткин. — Прогуливать нельзя. Чтобы не вызывать подозрений. Встретимся в три ночи на углу Конторской и Среднеохтинского.

— Так поздно… — прогугнил Зелёный.

— Раньше не получится. В котельной все должны утихомириться, а топать оттуда тоже не ближний свет. Да и к трём часам двор будет спать, с гарантией. С трёх до четырёх — самый воровской час.

Зелёный нехотя согласился. Сегодня он прогулял и завтрашний рабочий день после бессонной ночи пойдёт коту под хвост. Придётся добывать амбулаторную справку.

Он замёрз на углу, как цуцик, когда появился Лабуткин. Была половина четвёртого.

— Чего так поздно?

— Пришёл, когда смог, — отрезал подельник.

Лабуткин с Зелёным просочились во двор, спустились по ступенькам. Зелёный достал связку ключей, отомкнул замок. Они зашли в дворницкую и затворились.

— Надо врубить свет, — Лабуткин водил зажигалкой вдоль стены, высматривая выключатель.

— Засыплемся.

— С чего бы? Дворник по ночам спать не должен. Как раз нормально.

Искать в тёмной комнате чёрную записную книжку можно было долго и без проку. Боязливый подельник это осознал и сам нашарил выключатель.

Зачирикали, защебетали разбуженные птицы. Налётчики пугливо озирались.

— Ничего у него хозяйство.

— Целый зоосад развёл.

Осматривались. В тесном помещении негде было спрятать папку с бумагами, на которую рассчитывал Зелёный.

Обшарили висящую на крючках одежду, но ничего интересного не нашли. Над заваленным постельным бельём ларём примостилась самодельная полочка с книгами. Зелёный перелистал их, тщательно вытрясая страницами вниз, но бестолку.

Лабуткин скидывал на пол покрывало, одеяло, подушку и перину. Ничего под ними не было. Ларь оказался заперт. Выбрали самый древний кованый ключ на связке. Он подошёл. Замок смачно лязгнул. Откинули плоскую крышку и не поверили глазам.

— Псих какой-то… — пробормотал Зелёный.

— В натуре.

Они ожидали увидеть залежи стариковского барахла — портки, пиджаки, может быть, праздничные сапоги и выходные штиблеты, но вместо них сундук был набит разномастными тетрадями, журналами учёта и записными книжками.

Зелёный пролистал несколько штук, бегло вчитываясь в разборчивый косой почерк.

— Он на всех сведения собирает.

— Какие?

— Всякие. Кто куда ходил, с кем знаком. В тетрадях подробнее.

— Про нас есть?

— Пока не нашёл.

— Мы до морковкина заговенья будем искать. Засиживаться нельзя. Забираем всю макулатуру и сваливаем. Потом начитаешься.

— Как? Всю? — испугался Зелёный.

— А ты как хотел? — шёпотом приказал Лабуткин. — Ничего оставлять нельзя. Вдруг там про нас.

Зелёный застонал, но подчинился. Они нашли два мешка и прочную грибную. Корзину. Переложили в них содержимое сундука. Ноша Оказалась неподъёмной.

На самом дне нашлась большая шкатулка. Открыли. В шкатулке лежали золотые украшения, царские пятёрки и десятки. Это был неприкосновенный запас дворника.

— Не голодал, задрыга бешеный, иначе бы в торгсин снёс, — рассудил Лабуткин. — Зачем ему нас доить нужно было? Что мы ему плохого сделали?

— Кабы знать.

— Я бы его воскресил, допросил и потом снова убил.

— А ты, Саня, парень шалый, — заметил Зелёный. — Знаешь об этом?

— Не промахнулся, и ладно, — ответил Лабуткин.

Набили золотом карманы.

Взвалили на спину мешки. Зелёный взял чемодан.

— Уходя, гасите свет, — наварившись, он заметно приободрился.

Неслышно покинули и заперли дворницкую.

Идти с Охты на Пороховые было долго, тяжело и позорно. Бумажная ноша давила. Углы обложек кололи спину. На каждом шагу бултыхались карманы, наполненные драгметаллом и оружием.

Они выглядели самыми дурацкими крадунами города Ленина, которые зарятся на рукописи вместо того, чтобы выносить меха и лантухи.

Если бы их остановил милиционер, выстрелить и убежать не получилось бы, но Бог миловал.

— Да кто он такой вообще? — отдувался Зелёный. — Что за пиявка грёбанная. Откуда она взялась?

— Кляузник старый, сошёл с ума, — пыхтел в ответ Лабуткин. — Знаешь, бывают такие сплетники. Он ещё и дворник, к тому же. У него, наверное, на всех соседей доносы.

— Нездоровое явление.

Они приволокли ношу к Зелёному в сарай. Там же сгрузили золото, чтобы днём поделить. Лабуткин и наган оставил.

Он добрёл до Химкомбината, когда начало светать. В тоннели паропровода не ходил. Ноги гудели, спину ломило. До конца смены сидел за столом и заполнял журнал поддельными записями. Его никто не хватился.

Возвратившись домой, Лабуткин вяло позавтракал и завалился спать.

После насыщенных суток он продрых до самого вечера.