Парень не промах

26. Митька

— Эй, хозяева! — повторил голос. — Кто дома?

«Слышал, как мы шарились! — лихорадочно думал Лабуткин. — Слышал?»

Он стоял коленом на крышке чемодана, замерев от испуга, и чувствовал, как по коже бегают мурашки.

По виску стекла капля пота.

— Картошку привезли. Картошка нужна?

И поскольку в этом доме картошка была никому не нужна, мужик бросил дожидаться и ушёл.

Крадуны вздохнули с облегчением.

— Подведёте вы меня под обух, — бурчал Хейфец.

— Тише, — прошипел Зелёный. — С улицы прочухают.

Лабуткин нашарил петлёй язычка прорезь в пластинке чемодана, надавил и защёлкнул замок. Он беззвучно встал и подошёл к подельнику.

— Есть чё? — еле слышно спросил он, на кровати было навалено бельё, мужские и женское.

Зелёный указал на лакированную шкатулку, которая валялась боком, но не открылась. Он поднёс палец к губам.

— Лантухи берём? — прошептал в ухо Лабуткин.

Зелёный закивал.

Лабуткин открыл возле шкафа второй чемодан и принялся укладывать в него песцовую горжетку, шапку и манто из чернобурки, а также три роскошных платья, совсем мало ношеных. С краю на вешалке приютился неброский мужской костюм, но домушник на него не позарился. Шкаф был набит шикарным дамским барахлом. Он бы всё взял, но не был уверен, что сумеют столько унести.

Подняв голову. Лабуткин увидел на шкафу чемодан. Достал, открыл. В чемодане было три пары превосходных мужских ботинок и женские вечерние туфли из красной кожи, но сильно побитые.

Зелёный покончил с комодом, и друзья выглянули в соседнюю комнату. Хейфец копался в буфете. На скатерти валялось серебро. Ложки, вилки, ножи и лопаточки были самыми разномастными. Из остатков столовых наборов, не добравшихся до Торгсина, и все потемневшие. Ими не пользовались, только хранили. И приобретали по случаю ради вложения бумажных денег в благородный металл.

Другая добыча стояла рядом с кучей хлама возле раскрытого сундука. Новенькие хромовые сапоги. Неплохие американские сапоги до колен со шнуровкой. Две пары женских сапожек на каблуке громоздились поверх грубых мужских ботинок, под которыми лежало много-много калош.

— Исак Давыдыч, вскрой шкатулку, и давай собираться, — поторопил Зелёный.

Пока укладывали оставшееся добро, слесарь справился с замочком. В сокровищнице мадам Кротовой нашлась пара колечек с рубинчиками, дутый золотой браслет, три пары серёжек сомнительной пробы со стекляшками и жемчужное ожерелье с фотографии.

— Годится, — заценил Лабуткин.

— Как-то мало, — усомнился Хейфец. — Если есть столовое серебро, значит, должно быть ювелирное золото.

— У него наверняка в подполе кубышка зарыта, но искать её будем до вечера, — с сожалением обронил Зелёный, глядя на крышку люка возле кухонной плиты.

— Надо линять, — Лабуткин очень не хотел повторения визита незваных гостей, а то и самих хозяев. — Оно к лучшему, что не станем в погребе копаться или на чердаке шарить. Вон, на него терпилы не подумают. Так-то мало ли кто залез и утащил, что плохо лежит. Любой мог, а про кубышку знают только свои.

— Голова, Саня! — Зелёный сразу перестал сожалеть о недополученной наживе и возрадовался, что окажется вне подозрений.

— Жаль бросать, — процедил Хейфец.

— Надо что-нибудь оставить лоху в утешение, — твёрдо сказал Лабуткин. — Нельзя забирать всё, а то он от отчаяния в милицию побежит, даже если его самого потом посадят.

— Саня прав. Уматываем, Исак Давыдыч, — утешил Зелёный. — Без того чемоданы ломятся.

Хейфец крякнул, однако больше не возражал.

Они спустились на веранду. Зелёный отодвинул засов и приоткрыл дверь. Долго всматривался в щель.

— Никого, — подхватил чемоданы и вышел первым.

Они с облегчением покинули двор и двинулись в конец проезда Карла и Эмилии, словно трое иногородних, ищущих койко-место поближе к работе, на которую оформили перевод.

— Нам сюда, — Зелёный свернул на Григорьевскую улицу и вывел на проспект Раевского, застроенный домами по одну сторону, а по другую был сосновый лес — туда-то он и направился. — Нам в Санаторию.

— В какую ещё санаторию? — испугался Лабуткин возврата к больничным условиям с серыми халатами, белёсыми тумбочками, в мир докторов, неволи и боли.

— Место такое — Санатория, — пояснил Зелёный. — Ты же сам авто туда заряжал, забыл?

Сосновая рощица была опоясана песчаными дорогами. На обочине, прямо посреди леса, Лабуткин увидел знакомый «Форд ТТ». Митька нарастил борта и покрасил грузовичок чёрной краской, отчего тот выглядел как новый.

Завидев их, Кутылёв отбросил папироску и заторопился навстречу. Забрал у Лабуткина чемодан, бережно поставил в кузов.

— Давайте, давайте, — суетился он, стараясь распоряжаться при своём транспортном средстве, доставшемся ценой немалого труда.

Митька аккуратно укладывал чемоданы, более заботясь о крашеных досках, чем о багаже.

— Ну, до встречи, оревуар, мерси, — Зелёный выглядел счастливым, когда избавился от краденого. — А мы — на Уделку, и разошлись, как в море корабли.

— Расход, — кивнул из кабины Лабуткин.

— Не прощаемся, — буркнул Хейфец, который то ли о чём-то жалел, то ли при любых обстоятельствах старался быть неприветливым.

Митька нажал кнопку стартера. Движок стрельнул, затрещал. Митька погрел мотор, выжал сцепление, перевёл рычаг на первую передачу, плавно отпустил педаль, чтобы поберечь приводной ремень, дал газку. Грузовичок затарахтел и поехал.

Лабуткин был далёк от машин и транспорта. Удивительным казалось, как шустро фордик петляет по лесным дорогам, которые скоро преобразуются в знакомые улицы, недавно виденные из окна трамвая, как ловко Кутылёв ориентируется в чужом пригороде. Такова хитрая шофёрская наука или надо таким родиться? И почему в этом районе в голову лезет всякая ерунда? Лабуткин чувствовал странное упокоение. Как будто оторвался от опасного хвоста. Дело было сделано чисто. Взяли немало. О мифическом золоте он не жалел, потому что не верил в сказочную кубышку. А чемоданы с добром — вот они.

— Много взяли? — спросил Митька.

— Зелёный — красава, — Лабуткин посмотрел на друга со значением. — Такого жирного нарыл… Вон, четыре «угла», и в каждом не барахло, а барахлишко! У него ещё наводки есть, сейчас забогатеем.

— Не жили богато, ну и дураки, — отпустил Митька.

Он был беден, молод и весел. Он не собирался прозябать, а готов был рисковать и зашибать деньгу по мере своих возможностей.

— Что на «Краснознаменце»? — с ноткой ревности поинтересовался Лабуткин.

— Шаболда в Бригадмил записался, — похвастался Митька.

— Что за Бригадмил?

— Помнишь, у нас Осадмил был? Ментам помогать, хулиганов ловить? Шаболда в нём состоял, но мало участвовал.

— А-а, ну, есть такое дело, — ячейки Общества содействия милиции были на каждом ленинградском предприятии, но Лабуткина с его судимостями туда не приглашали, пусть и передовик производства.

— Теперь будет серьёзная контора. Не как раньше при заводе, а приписывают к околоткам, то есть бригадмильцы почти как менты. Шаболдина бригадиром оперативной группы выбрали. Он уже на дело с уголовным розыском ходил.

— И как там?

— Отлично. Им на операцию оружие выдают. Шаболда мусорские курсы посещает, их там учат всякому.

— Какой красавец. А ты?

— У меня времени нет, — пожаловался Митька. — Я — то на машине, то под машиной. А то бы мы с Шаболдиным зажгли по блатхатам — я за рулём, он с наганом, а в кузове бригада с карабинами!

Лабуткин переждал накат фантазии.

— Ксиву-то ему дали? — спросил он.

— И корку. Конечно! — Митька лихо крутил баранкой, подруливая на неровностях дороги. — А ты думал?

— Нужный замес. Полезный, — Лабуткин усиленно шевелил мозгами. — Надо нам будет собраться, хотя бы у меня. Есть у нас с Зелёным идеи разные, требуется посовещаться.

— Давай состыкуемся, когда Шаболда босяков ловить не будет и на юридические занятия ходить.

— Договор, — задумчиво покивал своим мыслям Лабуткин. — Надо делать дела. А там, глядишь, его и в уголовный розыск возьмут.