Парень не промах

63. Моя слобода — моя крепость

Всё время Лабуткин проводил на Пороховых, выбираясь из дома только на работу.

На Новый год пришёл Никифор Иванович. Славно посидели. Мать напекла пирогов с капустой, с яйцами, с грибами, да с телятиной (свинина обрыдла). Выпили много сухого да сладкого вина. В избе пахло выпечкой и елью — по стенам развесили лапник. Маша накрасилась и была дивно хороша.

Дарили всяческую милоту. Либуткин преподнёс Трофимову фунтовую бандероль капитанского табаку. Никифор Иванович подарил Дениске настоящую сабельку из пружинной стали в ножнах с латунными устьем, стаканом и подвесом с медными кольцами. Хоть прямо сейчас на пони садись и — в бой!

Говорили чуть ли не до утра.

Им было можно. В первый день первой шестидневки 1935 года заревел гудок завода «Краснознаменец», ему откликнулся гудок Химкомбината, потише. Трудящиеся пробудились, кое-как выкарабкались из постелей, кинули хрючелова на кишку, кому в рот полезло, похмелились, у кого осталось, оделись-обулись и потащили кости на производство, стараясь не растрясти чугунную башку.

Лабуткин проснулся по гудку, как привык, и тут же заснул, к чему тоже успел приучиться. Мать поворочалась и также уснула. Разбудил Дениска, который принялся егозить, но конкретно очухались к полудню. Позавтракали чего давеча настряпали. Осталось ещё дай бог, можно три дня не готовить. Тяпнули по рюмке сухого вина, встретили Новый год, и на этом Лабуткин остановился. Не хотел превращаться в Герасимова. Весь день шарился во дворе. Почистил от снега, наносил воды, колол дрова — выхаживался.

В урочный час взял собранный матерью тормозок и пошёл на паропровод.

Он бродил по тоннелям, записывая показания манометров, а в душе поднималось чувство изведанное, но теперь необычайно сильное — чувство кромешной пустоты и тьмы.

Впереди у него не было ничего.

Лабуткин не знал, что делать дальше, а делать было надо.

Когда он привёл в сарай Митьку и показал ему клетку и сетку убитого птицелова, Кутылёв удостоверился, что проблема решена. Так же он повторил, что завязывает с преступной деятельностью. Может быть потом… Но пока он будет жить тихо-мирно.

Митька мог — деньги у него имелись.

С Машей вышло по-другому.

Когда Лабуткин показал ей трофеи — сапоги и прочее — у неё возникло ложное чувство безопасности, и она ему поддалась.

Маша снова осмелела. А, осмелев, начала думать о будущем, и в думах своих обнаглела.

Деньги постепенно заканчивались. Куда они уходили? Лабуткин не пил. Загадка. Но, если не делать делов, долго так продолжаться не могло.

Придурочный Николаев усложнил людям жизнь, и его ненавидели все. И чёртовую дюжину пособников, расстрелянных вместе с ним. Проклятые интеллигенты обосрали всю малину хуже глупого Габунии, подрезавшего милиционера прошлой весной. Приличным людям стало невозможно работать, и ладно бы если только в Ленинграде! В других городах тоже закрутился маховик репрессий, загребающий до кучи весь тёмный элемент, которому не было интереса до мутной политики.

Из города доходили слухи о том, как мусора крутят всех подчистую. Даже невинных совслужащих неизвестно за что. Говорят, что за политику. Говорили, что проверят, а потом отпустят. Отпускали вроде мало кого.

Митька Кутылёв, который читал газеты и ходил на лекции, делился политпросветом. Фашистско-зиновьеское отребье поднимало голову. Эту голову надо было рубить, для чего приняли категорический закон. Из репродуктора, который наладил Шаболдин, доносились звуки траурного марша, когда хоронили товарища Кирова. Сергея Мироновича любили в Ленинграде. Лабуткин с Машей относились к нему ровно, а мать чутка всплакнула. Наверное, что-то плохое сделали эти самые фашисты.

Поскольку воровать стало совсем опасно, а братва сидела на бобах и курила чинарики, врагов народа в едином порыве проклял весь народ.

Лабуткин прозревал нехорошее, как в годы Гражданской войны и разрухи. Он давно отвык мерять осьмушками. Фунт составляют 8 пачек махорки. В пачку махорки входит 8 спичечных коробков. В спичечный коробок помещается махорки ровно на 8 папирос. Лабуткин нутром чуял, что на зарплату и карточки легкотрудника ему придётся довольствоваться этим. А на что кормить семью?

В загашнике оставалось золото дворника, которое можно было потихоньку тратить, нося в торгсин. Следовало завести поросёнка и растить до осенних холодов. С кормами проблем не было — картошки собрали много, всем хватит, не только свинье, Лёнька Герасимов помог. Лабуткин подумывал назвать борова Николаевым, но пока не решил.

Одно он видел чётко — будущее накрывается медным тазом.

То же чувствовала и Маша.

Она волновалась, тревожилась о будущем, своём и сына, и от беспокойства пилила мужа. Она замечала, что сил у него с каждым днём убавляется, и давила на него всё сильнее.

— Отстань, — говорил он. — Без тебя тошно.

Но она видела его слабость и долдонила, что пора выходить на промысел, тормошить дружбанов, потому что подготовка к хорошему скоку и реализация краденого потребуют времени, а часики тикают и денежки капают.

— Сейчас не уболтаешь никого, — отнекивался он. — Все пацаны сидят, легавыми нашороханные.

— А Зелёный?

— Он славный малый, хотя и трусоват, — откровенно выдал Лабуткин.

— Зелёный трус? — взвилась Маша. — Да ты сам тряпка!

— Лабуткина, ты заманала, — сказал Лабуткин и ушёл на работу.

Часто заходил Никифор Иванович, но Лабуткин сделался молчалив, и только кивал, глядя в пол или в стену мимо головы Трофимова, поэтому сосед больше говорил с матерью.

— Эк разбирает парня, — вздыхал он.

Однажды в выходной она отлучилась надолго, а, когда вернулась, не объяснилась, да Лабуткин и не спрашивал. Разговаривать не хотелось. Он всё больше времени проводил с Дениской и подумывал, как будет тоскливо, когда придётся отдать его в школу. Первые классы ещё ничего, а потом у него появятся друзья, сторонние интересы. Подрастёт, будет до ночи убегать из дома, как он сам в детстве. Потом вырастет, на завод пойдёт, на «Краснознаменец». Может, семью заведёт.

А он будет стареть, как отец, пока в гроб не ляжет. И, подумав о смерти, Лабуткин поразился, как много себе отмерил. Целую жизнь! Ты, пойди, год протяни. Черта с два протянешь, здоровья не хватит, думал Лабуткин, которому без руки сделалось зимой совсем кисло.

На другой день заявился Зелёный, какой-то на удивление довольный и бодрый.

— Есть делюга, — сказал он.

— Ништяк, — сказал Лабуткин. — Не палевно сейчас в городе шурудить? Видишь, что творится.

— Во ты шухерной стал, — засмеялся Зелёный. — Да я всё продумал. Мы в совхозную ферму обнесём. Они сейчас скот забивают, пока морозы стоят. Ночью амбар подломим, в котором они туши хранят, кинем на подводу и вывезем. Поставим рекорд по сдаче мяса.

— Кто повезёт? — припомнил Митькин зарок главарь банды.

— Бауэр из Янино, — удивился Зелёный. — Забыл?

Лабуткин припомнил деловитого немца, с которым Зелёный развозил по барыгам шмотьё с последнего их с Хейфецем скока, и согласился, что план этот годный.

17 февраля ближе к вечеру они сели в сани, хорошие, вместительные, и покатили по Колтушскому шоссе. Зелёный трещал без умолку. Все трое курили его «Пушкинские». Въехали в Пундоловский лес.

— А чего ты про совхоз вспомнил? — поинтересовался Лабуткин.

— Я не помнил. Только узнал про него.

— Кто навёл?

— Маш… — Зелёный прикусил язык.

Сани выкатились к мосту.

Лабуткин вытащил из кармана наган, приставил дульный срез к шапке возчика и спустил курок.

Бауэр ткнулся носом в сено.

Лошадь остановилась и оглядывалась, прядя ушами.

Зелёный сидел, открыв рот.

— Пошли, дамский угодник, — устало вздохнул Лабуткин и направил на него револьвер.

— Ты чего, Саня? — оторопел Зелёный, однако быстро подчинился.

— Иди вперёд, — сказал Лабуткин. — Вон туда, к берегу.

Они спустились к ручью.

— Если ты чего надумал про нас с Машей, то ты ошибаешься, — торопливо заговорил Зелёный, обдумав пути спасения.

— Ага, — ответил Лабуткин. — Точно.

— У нас ничего такого никогда не было.

— Ага, с больницы. Топай-топай, не останавливайся.

— Она тебе наговорила по злобе, что ли? Так это бабская придурь из неё прёт…

— Ага. — не стал спорить Лабуткин. — И раньше было.

Они дошли до кромки воды. Зелёный остановился, не оборачиваясь. Он старался не делать резких движений и ещё на что-то надеялся.

— Ты всегда меня хотел грохнуть?

— Были мысли, — не стал скрывать Лабуткин. — Маньку было жаль, дуру.

— А теперь?

— А теперь не жалко.

Зелёный обречённо ссутулился. Он поднял голову и посмотрел на солнце. Оно висело у края неба, холодное, зимнее, и совсем не светило для него — это было уже солнце мёртвых.

— Скорей бы, — вздохнул Зелёный.

— Обожди чуток, — сказал Лабуткин и выстрелил ему в затылок.

Труп он потащил за ногу, и когда ступил на лёд, тот хрустнул и покрылся трещинами.

Лабуткин доломал его каблуком и с величайшим трудом запустил тело друга в воду. Нашёл сухое деревцо, сломал и долго задвигал им покойника. Когда жердина отодвинула его как следует от берега, Зелёного подхватило течением и медленно уволокло.

Лабуткин выдохнул из себя остатки живого духа и побрёл домой.

Труп возчика он раздел по привычке, но по дороге принялся выбрасывать в лес шапку, валенки, документы и кошелёк, пока не выкинул все, потому что надобности в них больше не было.

Он не хотел приносить трофеи в память об этом злодействе.