Парень не промах

49. Годовщина

В этот день Лабуткин места себе не находил. Проснулся после смены в хорошем настроении, но за обедом пригорюнился и на вопросы домашних не отвечал. Потом Маша что-то шепнула свекрови, а та закивала и чуть не расплакалась. Лабуткин же поиграл с сынишкой, словно пытаясь найти утешение, однако не отыскал, обулся, оделся и вышел во двор.

Затеял колоть дрова, но бросил. Едва не угодил топором по ноге. Стал укладывать в поленницу, посыпалось, ушиб-таки палец. Начался дождь. Лабуткин в грязной обуви зашёл в избу, скинул фуфайку, надел пиджак, шляпу, плащ и, ни слова не говоря, свалил.

В магазине купил бутылку водки. Он пёр по улице Коммуны, без разбора ступая в лужи. Злой ветер бросал в лицо воду и продувал до мозга костей, но Лабуткин почти не обращал внимания, а только кривил губы и сплёвывал.

Он забрёл на соседский двор и постучал в двери. Старик Трофимов был дома. Да и куда бы ему идти? В избе было натоплено. Густо пахло лежалым тряпьём и сопревшим сеном, но ничем съестным.

— Саша? Не ждал тебя, — растерялся Трофимов. — А ты как? Случилось чего?

Лабуткин, не снимая мокрого плаща, дошёл до кухонного стола.

— Помянем, Никифор Иваныч? — предложил он, выставляя бутылку.

— Кого? — испугался сосед.

— Руку мою. Годовщина.

Лабуткин повесил на гвоздь плащ, скинул в сенях ботинки, присел к столу. Никифор Иванович засуетился. Выставил миску квашеной капусты, нарезал чёрного хлеба, придвинул солонку.

— Извини, Саша, больше ничего нет.

— Ничего, — Лабуткин уложил ломоть на блюдце, посыпал солью. — Первый сорт.

Старик Трофимов выставил рюмки. Открыл бутылку и налил.

— Неожиданно, Саша, — сев на табуретку, он ждал с заметным страхом.

— Прости, Никифор Иваныч, не к кому мне больше пойти.

— Храни тебя Господь, — тепло и негромко утешил старик.

Лабуткин поднял рюмку, еле заметно кивнул и опрокинул. Сосед тоже. И немедленно налил ещё.

Он видел на войне и потом в Петрограде таких людей. Покалеченных, замкнувшихся. Делающих вид, что жизнь продолжается и всё осталось по-прежнему, но не верящих в это и меняющихся на глазах.

Наблюдать то же самое у сына давнего своего товарища было больно.

Трофимов знал, чем это заканчивается.

Когда на Гражданской погиб Лёшка, Авдотья Филипповна сделалась, как в воду опущенная, а потом легла, не вставала неделю и отошла. Эти признаки Трофимов сейчас наблюдал у Саши, которого полюбил как сына, и знал, что словами ничего не исправишь.

Он только молил Бога, чтобы всё наладилось. Никифор Иванович не хотел даже думать, что наган и трупы в лесу как-то связаны. Он гнал эти мысли от себя. На душе было тошнотно.

Лабуткин, не чокаясь, выпил. Посидел немного и промолвил:

— Сожрёт меня Машка.

— Что ты, Саша? — упрекнул Никифор Иванович.

— И мать сожрёт.

— Ты нагнетаешь…

— Налей. Давай ещё выпьем. Не знаю, встречу ли следующую годовщину.

Трофимов беспрекословно набулькал, — Всё образуется…

— Не знаю, — Лабуткин выпил и съел ломоть чёрного хлеба с солью.

Он сидел и смотрел на ходики. На синем жестяном циферблате чёрные стрелки указывали пять часов. И тут заревел гудок «Краснознаменца». Разом к нему присоединился, потише, гудок Химкомбината. Часы были точные.

Заводской гудок однако же понукал обоих работяг встать и куда-нибудь пойти. Неважно куда, но по гудку полагалось двигаться. Оба поняли, что им пора.

— Возьми, Никифор Иваныч, — Лабуткин достал из кармана несколько бумажек по три червонца и положил их на стол. — Купи харчей на рынке. А потом мы борова заколем, и мяса будет хоть лопни.

— Бог с тобой, Саша, — прошептал старик. — У тебя семья. Своих прокорми.

— Не боись, — обнадёжил, усмехнувшись, Лабуткин. — У меня хрустов ещё много.

Сосед не то, чтобы не верил. Сумма, лежащая на скатерти, превышала зарплату легкотрудника. Эти деньги не могли достаться парню честно. Трофимов не боялся принимать краденое. И хотя старик хотел есть, рабочая гордость не позволяла брать подачки.

Молчание затянулось.

— Возьми, как человека прошу, возьми, — Лабуткин придвинул к нему бумажки. — Не побрезгуй.

Но старый рабочий не притронулся к деньгам.

Лабуткин тоже не дотронулся до них.

— Опять за старое? — спросил Никифор Иванович.

— А куда мне деваться?

Старик не спрашивал про револьвер. Всем всё было ясно.

День уходил. Ходики тикали. Лабуткин смотрел на стрелки и думал, что надо подтянуть гирьки.

Он встал и пошёл к дверям, на пороге обернулся.

— Скоро Чемберлена будем на ножи ставить, — предупредил захмелевший Лабуткин. — Отожрался, свинья, на пролетарских харчах. Довольно ему блатовать!

— Чемберлена?

Дождь кончился, но ветер не унялся. Он вбивал сырость в грудь и вышибал из башки хмель. Денёк выдался исключительно промозглым, подстать настроению.

Лабуткин не закончил поминать себя. В магазине он купил две бутылки пива, постоял у прилавка, поразмыслил и взял шкалик водки. Рассовал по карманам и с пивом в руке спустился по ступенькам. Тут же, у крыльца, зацепил краем крышки за железяку, дёрнул, сорвал пробку и приложился. Он стоял и пил, никуда не торопился. Пузырьки приятно щипали язык. Усадив половину, Лабуткин медленно пошёл по улице Коммуны, огибая лужи. Навстречу ему двигался с работы народ и неодобрительно посматривал на здорового мужика, который средь бела дня на ходу потребляет пиво, а в карманах у него есть ещё. С некоторыми он здоровался. Все завидовали ему.

Возле дома 72 он встретил зашедшего за калитку Шаболдина. Встали, облокотившись на забор. Выпили из горла водки, полирнули пивком. Шаболдин многозначительно помалкивал. Пьяным Лабуткина он видел только по большим праздникам. Однако Первомай прошёл, а вот знаменательный вывоз работяг на раскорчёвку состоялся год назад. Шаболдин сопоставил эти факты и постарался воздержаться от лишних вопросов, да и вообще вести себя так, будто ничего экстраординарного не происходит.

— Браток, я особо не буду, — отказался Шаболдин от добавки хлебного вина. — Только со смены, надо на кишку чего-нибудь закинуть.

— Ты со смены и я со смены, — криво ухмыльнулся Лабуткин. — Но смены, они разные бывают.

Шаболдин не стал спорить с пьяным другом, а только покивал. Лабуткин однако же не унимался, ему пришла в голову новая мысль.

— Слушай, пока я в больнице валялся, ты Машку с Зелёным вместе видел?

— Не припомню, — тактично ответил Шаболдин. — А почему ты спросил?

— Всё думаю, откуда у Маши деньги брались, если она не работала? — изрёк Лабуткин.

— В самом деле, откуда? — философски ответил Шаболдин. — Вопрос вопросов.

— Знай семейную жизнь!

— Мы с Валькой заявление подали, — перевёл разговор на схожую тему Шаболдин. — Нам в ЗАГСе дали время подумать, но дату регистрации назначили. Так что я на Вальке женюсь, это окончательно.

— На Вальке Кутылёвой? — заржал Лабуткин.

У Митьки была старшая сестра, которую никто не брал в жёны, но с которой все охотно гуляли.

— Ты что? На Кутылихе? — обалдел Шаболдин. — На Вальке Чебаковой!

Чебакова, как все они, была с «Краснознаменца» и работала в ОТК на капсюльном производстве. Она была комсомолка и происходила из старой пороховской семьи, являя собой третье поколение краснознаменцев.

Она была сознательная, статная и хозяйственная.

«Дети у них пойдут некрасивые», — с присущим ему теперь фатализмом подумал Лабуткин, но вслух только и сказал:

— На свадьбу позовёшь?

— Шестнадцатого июня, браток.

— Здравствуйте, — сказал молодой человек в сером макинтоше, тихо подошедший со спины.

Шаболдин осёкся, но сразу взял себя в руки и приветствовал как старшего товарища, хотя по возрасту незнакомец был ровесником Лабуткину, а то и помладше.

Тот тоже с ним поздоровался, оценивая, что за гусь.

Молодой человек был пониже Лабуткина, но широкий в плечах и держался уверенно. Он был коротко стрижен и чисто выбрит. Сдвинутая на затылок кепка открывала высокий лоб, из-под светлых бровей твёрдо смотрели внимательные глаза.

Это был Василий Панов.