Парень не промах

41. Частыми сетями

К концу марта наступила оттепель, вместо снега полили дожди. Постовые милиционеры мокли как курицы. Омытый небесною влагой Ленинград пребывал в своём обычном состоянии. Ночь, улица, фонарь, аптека. Плачет девочка в наркомате. Улица корчится безъязыкая. Кутаясь в жалкое пальтецо, с ножиком наперевес чёрт решает интерес. Звенит разбитое стекло. Где-то далеко орёт пьяный. К служебному оружию тянется рука врага. Спину колет финка. Покойно.

Тяжелораненого милиционера на углу Малого и Плуталова обнаружил дворник. Постового доставили в больницу и прооперировали. Глубокое проникающее ранение повредило левое лёгкое. Совали клинок под лопатку, только до сердца не дошли. Милиционер потерял много крови, но теперь его жизнь была вне опасности.

Напали с целью завладения оружием. Забрали наган и патроны.

Нападение было дерзким, жестоким и глупым.

Ссученные урки не знали что сказать. Все информаторы кивали на гастролёра.

Сходились во мнениях, что орудовал приезжий.

Которому срочно понадобилось пустить в ход огнестрельное оружие, если он пошёл на серьёзный риск ради его добывания.

Милиционер не пришёл в сознание, и дать показания не мог. Большой необходимости в них не было. Они вряд ли бы ускорили поимку нападавшего, потому что горком Ленинграда приказал милиции пройтись по малинам частой сетью.

Колодей вернулся с оперативного совещания как натянутая струна.

— Преступники захотели попробовать нас на прочность. Партия приказала дать категоричный ответ обнаглевшему уголовному миру. Сейчас по месту работы мобилизуют состав Бригадмила. Его собирают в спорткомплексе «Динамо». Мы выдвигаемся туда и на месте распределяемся по группам захвата. Получаем в усиление бригадмильцев и выезжаем по адресам — чердаки, подвалы, притоны, общежития городского пролетариата и дома колхозников. Производим проверку документов и общий досмотр вещей и помещений. Всех подозрительных лиц задерживаем. Автопредприятия Ленинграда предоставляю нам транспорт. Ищем револьвер системы «Наган», номер 25714. Проверку граждан не выпускаем из вида, выясняем, почему не на работе. Тунеядцев задерживаем. Будем ставить на место криминальный элемент.

Общегородская операция начиналась в большом спортивном зале. К дальней стене были приставлены щиты с яркими мишенями для стрельбы из лука. Под свисающими с потолка канатами и кольцами лежали пышной горой маты в брезентовых чехлах. У противоположной стены, возле входа, сгрудились брусья, кони, козлы и прочая спортивная скотиняка.

Вдоль длинных стен на низких скамьях расселись молодые мужчины в простенькой одёжке. Бригады содействия милиции прибывали из своих районов и распределялись по мере накопления в усиление подъезжающим сотрудникам уголовного розыска.

Служащие отдела кадров разместились за столами посередине зала. Вели учёт, отмечали прибывших оперативников и выкликали по спискам бригадмильцев, помечая как убывших. Гул голосов то и дело перекрывался громким вызовом.

— Первая бригада… — карандаш скользнул по списку. — Панов, Рянгин — семнадцатая группа. Шаболдин, Исаков, Петлицын! — выкрикнул кадровик.

К столу подошли трое заводских парней.

— Старший — Рянгин, — назначил Колодей.

— Участковый инспектор Камнев!

— Здесь, — веско отозвался находившийся поблизости милиционер.

— Ваша грузовая машина — «Амо-эф-пятнадцать», государственный номер «гэ-четырнадцать-восемьдесят восемь». Ищите на стадионе. Вот ваши адреса. На месте определитесь с порядком проверки. Следующие. Первая бригада…

Таких мобилизаций старые работники угрозыска не встречали давно, молодым было и вовсе в диковинку.

— Как в армии, — шепнул Вася, чтобы не слышали прикомандированные, а Рянгин только промолвил: «Ага».

Свежеиспечённая Семнадцатая оперативная группа в составе шести человек покинула спортзал.

— Будем знакомиться, товарищи, — оказавшись на свежем воздухе, опер Рянгин сразу принял важный и решительный вид.

— Участковый инспектор Камнев, Иван Афанасьевич, — добавил, подумав.

Он был из них самым старшим, лет тридцати пяти, с виду деревенский, но обжившийся в городе.

Настала очередь бригадмильцев.

— Жетоны, оружие получили? — осведомился Рянгин.

— Так точно. Из цеха прямо в отдел, из отдела — на сборный пункт, — чётко отрапортовал большеголовый, который выглядел у них вожаком. — Бригадир Пороховской оперативной группы Шаболдин.

— Исаков, — представился тощий, но уверенный в себе остроносый работяга.

— Петлицын, — сказал длинный, чернявый, и сразу насупился.

По заводскому обычаю, когда в цехах огромное количество народа и можно запомнить только фамилию, иного обращения они не ждали.

Распределительный конвейер выплюнул из спортзала очередную группу — с Чирковым и Бергом.

— А быстро тут, — флегматично заметил Эрих.

— Без соли распределяют, — Чирков сунул руки в карманы. — Узнаю кадровую службу.

— Пошли искать наш транспорт.

На стадионе шло движение. Рычали моторы, густо пахло выхлопными газами. На поле закатывались пустые машины, из ворот выезжали гружёные. Того и гляди, попадёшь под колёса.

Группы шли вдоль разномастной шеренги, пытаясь издалека определить свой транспорт, но в пестроте глаза разбегались, и обнаружить можно было, буквально, уткнувшись носом.

— Наша, — указал Чирков на голубой фургон с надписью «Хлеб».

— Номер «гэ-тринадцать-шестьдесят девять», — сверился Эрих Берг. — Всё правильно.

Панову со своей группой пришлось зайти в конец ряда, прежде чем отыскали красную полуторку «АМО-Ф-15» с лихой надписью «Мясо».

— Как у палача рубаха, — отпустил Исаков.

— Наш — сразу видно, — горделиво подчеркнул Вася и своим авторитетом пресёк шуточки в зародыше.

Участковый, который знал куда ехать и как подъезжать, сел в кабину. Остальные забрались в кузов. В фургоне было сыро, темно, пахло убоиной. По стенам на цепях болтались крюки. Машину срочно пригнали с комбината, не приводя в порядок, а только бросили на пол несколько досок, чтобы было, куда присесть.

Захлопнули дверь и очутились во мраке. Рянгин стукнул ладонью по кузову. Мотор зарычал, машина затряслась, потом дёрнулась взад-вперёд, закачалась. Наверное, куда-то поехали.

Пять параллельных улиц — Плуталова, Бармалеева, Подрезова, Подковырова и Полозова — образовывали на Петроградском острове кварталы, с Гражданской войны и разрухи печально известные временным заселением незарегистрированных граждан. Колодей и Бодунов могли бы припомнить, как с боем вышибали из подвалов и руин отчаявшихся тёмных субъектов, которым нечего было терять, и они отстреливались до последнего патрона.

Такое было время. Деревянные постройки после революции разобрали на дрова нуждающиеся граждане. Опустевшие дома скоро обветшали и треснули без человеческой заботы. Они разваливались сами по себе и быстро, год безлюдья шёл за четверть века нормальной эксплуатации. А таких годов в Петрограде было два — 1918-й и 1919-й. Для тех, у кого это происходило прямо на глазах, слово «разруха» сделалось наполнено зримым, проверенным на ощупь смыслом, и в устах этих людей имело вес.

С тех пор минуло десять лет крепкой власти и советского строительства. Останки умерших домов снесли, мусор вывезли. Но пережитки прошлого вцепились в уцелевшие флигеля и каретники, как грибница в трухлявое дерево, при новой экономической политике распространяя в сердце города сладковатый смрад морального разложения, финансовой нечистоплотности и неизбежно связанного с ними насилия над личностью и телом. Петроградская сторона кишела заведениями самого разного назначения. Рестораны и ресторанчики. Многочисленные публичные дома. Мелкие ночлежки, в которых гуляки могли не только лишиться кошелька, но, зачастую, получить постель, закуску и дефицитную в предрассветный час выпивку. Извилистые подвалы, в которых потерявшие реальность утром с удивлением обнаруживали сами себя, а иногда их находил дворник и вызывал труповозку. На такой подкормке возрастали пережитки прошлого и, подобно грибам, размножались, маня на тусклый огонёк дешёвого порока одураченную молодёжь. Всё было в руках частника.

Не счесть, сколько было погублено юных душ. Далеко не все сумели перековаться под молотом исправительной системы и встать на рельсы к созидательной жизни. После угара НЭП свернули, но зловонная копоть осталась. Из мест лишения свободы на старое пепелище возвратились те, кто помнил старые времена и алкал продолжения банкета любой ценой.

Оперативники ожидали встретить кого угодно и были готовы ко всему. Когда фургон перестал трястись, а дёрнулся и замер, возникла догадка — всё, приехали.

Вася попробовал открыть двери, но не нашёл ручек. Замок был один и снаружи. Мясу внутри отпираться было ни к чему.

С хлебушком, вероятно, было то же самое.

«А хорошо придумано, — смекнул Вася. — Пока конвой снаружи не откроет, задержанные не выберутся».

Лязгнул запор, участковый отворил двери.

В тёмном фургоне было лучше, чем в открытом кузове зимой, Васе доводилось так ездить, но всё равно было не по себе.

Оперативная группа выбралась наружу. Машина заехала в открытый двор дома 17 по улице Подрезова. До разрухи он был полностью замкнут, но наружное строение с воротами разобрали ввиду необратимого упадка. Ныне жилой комплекс представлял собою пятиэтажное здание с парой двухэтажных флигелей, пристроенных друг к другу буквой «Г» слева и углового дома 15 справа — четырёхэтажного, с эркерами, башенкой и мезонином, куда при царе пускали малоимущих жильцов, а после Революции жильцы во всём доме сравнялись.

Фургон «Мясо» встал у флигелей, потому что в глубине дворика, ближе к дверям, уже торчал фордовский автобус и ждал добровольный помощник милиции с револьвером наготове.

Место на углу Малого и Подрезова было насиженное и хорошо известное уголовному розыску.

Кратко переговорив с участковым, Рянгин поставил задачу:

— Товарищи, наши — вот эти два флигеля. Петлицын, обойдите дом, следите, чтобы из окна никто не выпрыгнул. Исаков, остаётесь во дворе. Для задержания разрешается производить предупредительные выстрелы в воздух. Если преступник открывает огонь, бейте на поражение, — он говорил не слишком казённо, но зато уверенно и серьёзно. — Остальные за мной.

Исаков немедленно вытащил револьвер, втянул голову в плечи и занял позицию возле фургона с таким зверским видом, будто собрался грабить.

Чувствовался опыт.

Опергруппа вошла в первый флигель. Участковый постучал в обитую войлоком дверь. Звонка тут отродясь не было.

— Кого? — прокаркал старушечий голос.

— Тебя, Швецова. Участковый Камнев. Открывай, дело есть.

— Чиво?

— Открывай. Так и будем через дверь разговаривать?

— Чиво надоть те? — не сдавалась бабка.

— Как гостей встречаешь? — укорил Камнев. — Не по-русски это.

За дверью заскрипело. Вероятно, старухино нутро. Пересилив себя, Швецова лязгнула крюком, щёлкнула засовом. Дверь открылась на длину цепочки.

— Голову не дури, — участковый загородил собою щель, а оперативники выстроились вдоль стеночки за дверью, и их не было видно.

Дверь закрылась, зазвенела цепочка. Участковый широким жестом распахнул почерневший, зловонный щит, шагнул за порог, отстраняя бабку.

Группа зашла, быстро и настороженно. Архитектурный проект хавиры общей кухни не предусматривал, а служил некогда образцом самой дешёвой меблирашки с рукомойником и ведром в каждой комнате и люфт-клозетом в конце коридора. Пахло паскудно — папиросами «Пальмира», портянками, перегаром, потными подмышками пополам почему-то с повидлом; Панов поперхнулся, подумал по поводу перестройки поганого притона, поспешил протиснуться последним.

Дверь в первую комнату была отворена, туда сразу нырнули Рянгин с участковым. Старуха шла за ними, ковыляя как утка и крича как утка: «Гад! Гад! Край тебе!»

Вася с Шаболдиным ринулись к следующей, но там не дремали. Чья-то грабля ухватилась за притолоку. Мужик, судя по рукам, был трудолюбив и немолод. Опер Панов подскочил, ткнул пистолетом в живот, толкнул ладонью в грудь с сизой рубахой, рявкнул:

— Уголовный розыск!

Старик, которого он принял, что-то заворчал, но Вася видел синие наколки, выглядывающие из-под расстёгнутой на груди рубашки, и не терялся.

— Руки подыми! Руки в гору, завалю!

Старый уголовник кривил лицо, обезображенное глубокими морщинами, которые появляются от длительной работы на открытом воздухе, но молчал, только глаза сверкали из-под кустистых бровей.

— Развернулся! Пошёл!

Задержанных вывели в коридор, рассадили вдоль стены.

— Не на корты, на зад садись! — рявкал Рянгин. — Ноги держать прямо!

Из такого положения быстро встать было невозможно.

На пять комнат подозрительных граждан, включая старуху Швецову, нашлось трое. Остальные где-то отсутствовали. Оставив участкового стеречь задержанных, оперативники занялись досмотром помещений, не стесняясь в средствах. Сразу появился результат — Вася нашёл чайную жестянку с разномастными патронами.

— Патроны есть, а где оружие? — предъявил он задержанным.

Мужики молчали, бабка Шевцова поносила участкового отрывистой бранью. Она давно выжила из ума, и на затейливые выражения её не хватало.

Рянгин нашёл в комнате обрез винтовки Манлихера и патроны к нему.

— Товарищ Шаболдин, приведите понятых, — распорядился он.

Шаболдин деловито кивнул и умёлся на лестницу.

Вскоре он вернулся с толстой бабой не первой молодости и плешивым мужичком не последнего года жизни. Панов не узнал его, а Рянгин увидел и обрадовался:

— Кузинька, вот так сюрприз! А мы тебя обыскались.

— Я-то как рад вас видеть, гражданин начальничек, — залебезил Кузинька. — Как оперок с наганчиком меня разбудил, так сразу и подумал, что сейчас в Дом вернусь.

— Давно пора, Кузинька, — ответствовал в тон ему Рянгин. — Вижу, забегался ты, устал. Не положено вору мать родную забывать. Скоро поедем. Тебя сам Колодей будет допрашивать.

Опер Панов выдернул из штанов задержанного ремень, продел согнутый пополам хвост в пряжку. Кузинька добровольно сунул руки в двойную петлю. Вася затянул как следует, проверил на прочность, двинул задержанного к стене:

— Садись.

Кузинька без радости закивал, опустился на пол, угодливо спросил:

— Не признаю вас. Вы новенький?

— Ой, давно ты у нас не был, — вздохнул Рянгин. — Да тебе и ни к чему всех знать. Товарищ Шаболдин, ведите других понятых, а у этих мы обыск сделаем, когда с этой квартирой закончим.

Бригадир с деловитым проворством обернулся практически без задержки, гоня перед собой сразу трёх понятых — женщину лет тридцати с подбитым глазом и двух небритых мужчин, которых узнал даже Панов.

— Да у вас талант, товарищ Шаболдин! — восхитился Рянгин.

«Тут, что, в каждой хате притон?» — ужаснулся Вася.