Сокол

10

Первые дни Алия не могла понять, как вообще осталась жива. Её руку буквально восстанавливали заново: хирурги соединяли раздробленные кости, сопоставляли фрагменты как конструктор лего, укрепляли фиксирующими конструкциями. Нога с частичным разрывом связок едва слушалась, и любое движение отзывалось такой болью, что женщина с трудом сдерживала мат. Сломанное ребро, к счастью, не задело лёгкое — врачи назвали это редкой удачей, а мочиться ей приходилось с кровью — последствие нескольких ударов по почкам.

Есть было почти невозможно: боль отдавалась в челюсти и по всему телу, да и пить она могла только через трубочку. Один глаз настолько отёк, что она различала лишь размытые контуры, а на рассечённую бровь наложили шесть аккуратных швов.

Когда она немного пришла в себя, врачи сообщили, что рядом с ней нашли и ее сумочку, установили ее личность, спросили, что случилось и вызвали наряд полиции. Алия молчала, на вопросы дежурного следователя отвечала односложно, сообщив только, что упала сама. Следовательница не сдавалась, приходила еще один раз и еще, а на десятый день вдруг пришла не одна, а с коллегами из СК РФ и в сопровождении незнакомого мужчины, который заикаясь сообщил ей, что он — ее адвокат по назначению.

Лия вздрогнула всем телом на их расспросы, потому что они касались не ее, совсем не ее.

— Алия Руслановна, — произнесла следователь уже иным, официальным тоном. — Ввиду того, что, согласно заключению врача, ваше состояние позволяет проводить процессуальные действия ограниченной длительности, я обязана выполнить процедуру, отложенную ранее по медицинским показаниям.

Коллега из СК протянула тонкую папку, и следовательница раскрыла её поверх переносного столика, аккуратно раздвинув упаковку стерильных салфеток.

— Мы вынуждены сообщить, — она посмотрела Лие прямо в глаза, — что согласно постановлению о привлечении в качестве обвиняемой от сегодняшней даты вы обвиняетесь по ч. 2 ст. 126 УК РФ, пункты «а», «д» «ж», «з» — похищение двух и более несовершеннолетних, группой лиц по предварительному сговору.

Лия и без того бледная, помертвела.

Следовательница продолжила ровно, формально, но не жестоко:

— Вы обвиняетесь не как исполнитель, а как соучастник. Согласно материалам дела, вами были совершены подготовительные действия: предоставление транспортного средства, маскировка, передача предметов. Постановление сейчас будет вручено. Ознакомьтесь внимательно.

В голове зашумело, стало трудно дышать, но Лия не протестовала. Только молча отвернулась к окну, за которым догорал закат.

— Мне нужно позвонить, — прошептала она.

— Конечно, — согласилась следовательница, — вы имеете право на звонок, — и протянула женщине телефон.

Та тупо уставилась на него, стараясь собраться с мыслями. Звонить Роману — все равно что самой давать в его руки оружие против нее, звонить маме — подставить ее под удар, Зареме — она, конечно, примчиться сразу из Австрии…

Боже! О чем это она сейчас? Они все равно все все узнают. Это вопрос нескольких дней, может пары недель. Наверняка и мама, и Муратова, и Шилов уже ищут ее, или нашли, но их к ней не пускают.

— Кто вас нанял? — внезапно вырвалось у неё, и голос, хриплый от обезболивающих и молчания, прозвучал неожиданно твёрдо; она подняла взгляд на адвоката, который стоял у изголовья, переминаясь с ноги на ногу, как школьник перед директором.

— Н-никто… — он сглотнул, поправил тонкие очки в пластмассовой оправе, которые тут же сползли обратно на кончик носа. — Меня назначили… в порядке статьи пятьдесят Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации. Я… обязан осуществлять вашу защиту до тех пор, пока не появится адвокат по соглашению или вы не откажетесь от моих услуг в установленном законом порядке.

Женщина молча кивнула, возвращая телефон следовательнице, без звонка. Никого она в свои проблемы вмешивать не будет, тем более, что ее вина бесспорна.

Тихо заскрипела жёсткая шконка — Лия повернулась на другой бок, пытаясь устроить больную руку, всё ещё закованную в гипс, так, чтобы она ныла поменьше. По спине стекал холодный пот, дыхание сбивалось, сердце колотилось в груди с такой силой, что отдавалось в ушах и висках. Женщина втянула тяжёлый воздух камеры, пропитанный запахами баланды, нестираного белья, хлорки из параши и людских тел, стараясь унять биение сердца. Где-то в углу капала вода из ржавого крана — кап-кап-кап, — отмеряя время до утренней проверки.

Опять кошмар: она вновь оказалась в том пролеске, увидела там тела двух девочек — темноволосой Ади и светловолосой Маргариты, — лежавшие на земле, а над ней и над ними склонились синие глаза то ли Вадима, то ли ожившего Ахмата.

Лия закричала, забилась… и проснулась.

Рядом заворчала полная соседка, обвиняемая в краже, чихнула на дальней шконке ушлая старуха-мошенница, над чьими байками хохотала вся хата. Тихо всхлипнула во сне молодая девчонка, севшая за закладки ради ребёнка, она сжимала в кулаке самодельный амулет из ниток и фольги от чая. Где-то чиркнула спичка и по камере поплыл тяжелый запах сигареты — не одной Лие не спалось.

Она бездумно смотрела в темный потолок, стараясь дышать ровно и не обращать внимание на дым. Скорее всего не спит новенькая, разукрашенная как портовая проститутка малолетка, пойманная за кражей кошельков в метро. Ершистая, корчившая из себя циничную, бывалую воровку, а на деле — ребенок ребенком, идущий против родителей.

За каждой женщиной, сидящей здесь, тянулась своя история, полная и трагедии, и комедий, преступления и ожидания наказания: для кого-то заслуженного, а для кого-то — нет, как для бабульки-одуванчика 60-ти лет, которая убила свою дочь, когда та под наркотическим воздействием ворвалась в квартиру матери и напала на собственную дочку — 8-ми летнюю Наташу. Теперь бабушка сидела тихо, вязала носки из переданных ниток для внучки, которую забрали в детский дом, и шептала по ночам: «Господи, прости, я ж её защищала…», а из выцветших голубых глаз катились слезы.

Лидию Семеновну жалели, никто не задирал, а если и рискнул бы кто-то — другие бы не позволили.

Лию задирать опасались. Когда неделю назад ее перевели из больницы в московское СИЗО, она зашла в камеру молча, ни на кого не глядя. С костылями, с перевязанной рукой, с лицом, на котором до сих пор оставались следы синяков, из фиолетовых, ставшие сине-зелеными. Одного ее взгляда хватило, чтобы сидевшие с ней женщины поняли, что не стоит ее трогать.

Легла тогда на кровать, закрыла глаза и лежала сутки, не реагируя ни на что — напугала сокамерниц до жути, ведь по сути своей все они были просто людьми, просто женщинами. Но слышала все и все фиксировала.

Ночью, своей первой ночью, услышала бормотание Лидии, которая никак не могла успокоиться и уснуть. Наверное другие привыкли, Алия — нет. Встала, подошла к той и молча села рядом.

— Я ее защищала…. — шептала старушка, обхватив голову руками, — я ее защищала…. Я не могла иначе….

Лия заварила чай, по немой указке самой опытной тетки — Валентины, которая тоже не спала, присматривая за Лидией, и подала той.

— Вы не виновны, — глухо сказала тогда Алия. — У вас была самооборона чистой воды. Есть множество смягчающих обстоятельств, ваш возраст, возраст внучки, наркотическое опьянение нападавшей, показания соседей, думается, будет в вашу пользу….

— Да кто их опрашивать-то будет? — услышала она опять хриплый голос бывалой. — Следаку что, сейчас главное дело закончить, зачем ему разбираться?

— Адвокат не даст… — начала было Лия.

— По назначению, — хрипло вставила Валентина, не отрываясь от своего чая. — Государственный. Ему платят фиксировано, по постановлению Правительства — 550 рублей за день участия, независимо от результата. Ходатайства подать — да, но допросы соседей, экспертизы — это время, это нервы. А на платного у неё нет ни копейки. Пенсия — 12 тысяч, половина на лекарства уходит.

Лия помолчала, глядя на дрожащие руки Лидии.

— Тогда нужно ходатайствовать о привлечении общественного защитника, — сказала она наконец. — И требовать следователя приобщить к материалам дела медицинские документы дочери — справки из наркодиспансера, если есть. И обязательно — заявление о признании вас потерпевшей по факту нападения. Это поможет в переквалификации дела.

Валентина хрипло рассмеялась.

— Да кому до нас дело-то есть, милочка? Ты сама-то по совсем поганой статье идешь… Сколько светит?

— До 12 лет… — сжала зубы Алия, глядя в точку перед собой.

— И нахуя? Что, легких денег захотела? Детей зачем пиздить, а?

Ничего на это Алия не ответила — ушла на свою кровать и снова легла.

Начались следственные действия, изматывающие допросы, кошмары по ночам, где она то убегала от Ахмата, прыгая с обрыва в реку, то держала на руках истекающего кровью Андрея, то снова видела тела девочек и просыпалась в холодном поту, заставляя себя снова и снова повторять, что это — только сон. Адриана и Маргарита живы, они снова с отцом.

Пришла первая передачка от мамы — в свидании им отказал следователь, взбешенный тем, что Лия не меняет своих показаний.

— Вранова Мария, — холодно повторял он, снова и снова, — указывает на вас как на основную сообщницу, которая дожидалась ее в условленном месте.

Лия упрямо сжимала губы — добавить ей было нечего. Она отлично видела, что следователю нужно ее признание, что без согласования показаний он не может завершить дело и передать в суд, что злиться на нее за упрямство. Но никак не могла понять, почему им не устраивают очную ставку и почему Мария так упрямо показывает на нее как на соучастницу. Она закрывала глаза, стараясь вспомнить все детали их короткого общения, каждую фразу, каждое мгновение, но не могла связать показания ненормальной психички с собой.

Пришел на свидание и Роман. Его-то пустили.

Когда она вышла к нему — бледная, опустошенная, с закованными в наручники руками, он посмотрел победителем.

— Зачем пришел? — хмуро спросила она.

— Сообщить, — холодно ответил он, — что твое преступление повлекло инфаркт у Всеволода. По твоей вине, Алия, он в больнице и сколько протянет — неизвестно.

Лия закрыла глаза на несколько секунд.

— Ты больше не сотрудница Фонда, — холодно продолжал Роман, — я не позволю марать имя Андрея таким дерьмом, Лия. И если у тебя хоть немного совести еще осталось, ты тоже не станешь.

С этими словами он пошел к выходу. И даже в его походке и осанке Алия вдруг различила триумф.

— Роман, — окликнула она его.

Он медленно обернулся.

— Ты давно уже в дерьме, — зло бросила она. — И знаешь это сам. А зловоние прячешь под дорогими духами, но оно все равно просачивается.

Он слегка покраснел, на челюсти вспухли желваки.

— Ты сгниешь здесь, — тихо констатировал он. — Киднеппинг, Алия! Твоей репутации конец, во всем мире. А ведь я предупреждал тебя! Я просил тебя не соваться в такие дела без проверки! Но со свойственным тебе самомнением и самоуверенностью, ты, Лия, решила, что знаешь все лучше всех! Как всегда! Ни один адвокат, сколько б Муратова не старалась, за твое дело не возьмется!

И вышел с этими словами.

Кап-кап-кап….

Этот звук отмерял секунды, превращающиеся в минуты и часы. Лия смотрела в потолок, на котором отблески из окна показывали наступающее утро. Затихла в тревожном сне Лидия, успокоилась малолетка, заплакала мать-одиночка.

Двадцать женщин, которых судьба свела в одном месте на краткое время.

У каждой — своя история, некоторые из которых Лия записала в тетрадь, переданную мамой. Она найдет способ передать данные Муратовой. Бороться за себя нет сил и возможностей, но побороться за некоторых еще можно.