Сокол

55

Первый снег глухо хрустел под ногами. Лия шла по направлению к воротам кладбища, не ощущая ни холода, ни усталости. Шла медленно, заставляя себя сделать каждый шаг. А в голове молотком стучали слова Вадима, сказанные вчера вечером. После его ухода она не могла ни плакать, ни ругаться. Словно застыла мухой в янтаре, пойманная в собственные чувства. Дрожали руки, нещадно ныла больная нога, а в позвоночник точно заколотили острый кол. Она сидела на кровати долго — час, два, — глядя в темноту, пока ярость не пришла: такая, что перед глазами засверкали молнии бешенства — неприкрытого, злого, готового разорвать всё на части. Она хотела одного: дойти до его спальни и избить его до полусмерти — кулаками, словами, чем угодно, заставить подавиться собственным ядом, собственными правдами, которые он вывалил на неё без жалости.

Она не могла кричать — напугала бы девочек, зло собирала только самые необходимые вещи, в ярости кидая их в сумку как попало, стараясь не шуметь, но понимая, что не останется в этом доме ни одной лишней минуты. Вызвала такси со старого телефона, и как только дом затих — мышью выскользнула за ворота.

Сонный охранник не успел даже слова ей сказать, она заткнула его одним взглядом, понимая, что он сейчас сообщит о ее побеге. Молодой мужчина выскочил из будки, хотел перехватить, однако она быстро села в машину и велела ехать в Москву.

Ее трясло, хоть в салоне и было тепло, пахло малиной и почему-то — хлебом. А за рулем сидела молодая женщина — чуть старше ее самой.

— Что, от мужа бежишь?

— Если бы… — не выдержала Лия, голос её сорвался, и она осеклась, чувствуя, как защипало в носу, как горло сжало комом. Она только что, психанув, полностью лишила себя права видеть Марго и Ади — навсегда, может быть. Что будет с ними утром, когда они проснутся и обнаружат, что её нет? Она ведь даже не зашла к ним — не поцеловала напоследок, не обняла, не шепнула на ухо: «я вернусь». Просто ушла — как трус, как всегда. Что с ней не так?

Запоздало заплакала — тихо, уткнувшись лицом в пушистый рукав куртки, слёзы горячие, солёные, впитывались в ткань. Плечи её вздрагивали, дыхание сбивалось, но она не позволяла себе всхлипов — только молчаливые, безудержные слёзы, которые шли годами накопленным потоком.

Квартира была холодной, не смотря на батареи, пустой, безжизненной. Дорогая, строгая обстановка, которая разительно отличалась от кричащей роскоши дома Вадима. Она прошла в свой кабинет не раздеваясь. И только тогда поняла, что неуловимым образом это место напоминает кабинет Вадима — дерево, функциональность, деловой уют. Глаза скользнули по деревянной поверхности стола — фотография, где она и Андрей улыбались друг другу чуть сдвинута, стоит не так, как оставила она ее. Угол рамки был повёрнут на пару сантиметров влево, как будто кто-то брал её в руки, смотрел, ставил обратно.

В спальне книги, оставленные на тумбочке — «Рассказ Служанки» и стихи Гамзатова тоже лежали не правильно. Она прошла внутрь — медленно, включила свет: лампа на прикроватной тумбочке осветила комнату мягким, тёплым светом, но всё равно было холодно — не от температуры, а от пустоты. Кровать заправлена — уборщица приходила, — но подушка чуть смята, как будто кто-то сидел. Или лежал.

Дверца шкафа открыта — оно и понятно, тот, кого Вадим посылал за футболкой для Марго открывал его.

Или, возможно, здесь побывал сам Громов.

При этой мысли она снова едва не заплакала. Схватила сумку и с размаху бросила ее об стену. Одежда выпала на пол, ноутбук тихо стукнулся о ламинат.

Зазвонил телефон: настойчиво и зло.

— Да! — рыкнула она в трубку.

— Ты что творишь, идиотка? — злой голос Артема ворвался в тишину квартиры. — Ты что вытворяешь? Ты какого хера такое делаешь?

— Да иди ты…. Достали!

— Лия, — он явно старался взять себя в руки. — Вадим сам не свой, рвет и мечет. Он же просил тебя остаться на некоторое время еще. Ты совсем ума лишилась?

— Хватит, Артем! Я не маленькая девочка, оставьте меня уже оба в покое! Я сама могу справиться со своими проблемами. С вами все вопросы решены и закрыты, ясно?

Артем молчал. В трубке было слышно только его злое дыхание.

— То есть тебе совсем все равно, что будет завтра с девочками, так? — ровно спросил он.

— Нет! — закричала она, — нет! Только хватит ими манипулировать! Ими, мнимой угрозой, вашими плюшками и информацией! Я вам больше ничего не должна! Слышишь? — она рыдала в голос и не замечала этого, — слышишь? Хватит! Мать вашу!

С криком отключила телефон — кнопка нажата резко, трубка полетела на кровать, экран ударился о матрас. Лия упала рядом — на кровать, лицом в подушку, трясясь точно в ознобе: плечи вздрагивали, дыхание сбивалось, слёзы лились без остановки. То впадала в истерику — кулаки сжимались, тело корчилось от рыданий, — то затихала — на миг, выдохнув прерывисто, но потом снова — волна за волной. Пока сознание не отключилось совсем.

А потом пришла тишина. Звенящая и холодная в теплом пространстве не жилой квартиры. Лия сидела на полу и смотрела в одну точку. Солнце перевалило зенит, а она даже не умылась, не расчесала волосы. Сидела и пила водку, оставшуюся у нее в холодильнике. Не много, грамм 50. Чтоб согреться.

И не могла, потому что снова ушла. Снова сбежала, предав двух маленьких девочек.

От осознания этого на душе стало совсем пусто — как выжженная земля, где ничего не вырастет. Мысли о Вадиме вызывали дикую головную боль: злость — на него, на себя; отчаяние — от того, что он прав; недоверие — к его словам, к его любви; обида — на то, что он вскрыл её так точно, без жалости.

Ему удобно с ней. Ему нужна её сила — как и другим. Он никогда не сможет любить её так, как любил Андрей — без остатка, без детей, без прошлого. Она всегда будет на втором месте — после девочек, после памяти об Алисе. Она всего лишь замена — удобная, сильная, та, что поможет вырастить детей, закроет дыру в доме. Не любимая. Не единственная. Просто… нужная.

А ты любить умеешь? — всплыли его слова.

Она замотала головой.

Если бы любил — приехал! Если бы любил — удержал! Все это только слова, только слова. Красивые и не нужные. Свен тоже говорил о любви, но ничего не сделал там, у ворот Аль-Холя. НЕ схватил ее за руки, не заставил смотреть на себя. Молча кивнул и ушел. Как уходили и другие, поджав губы, принимая ее стену и даже не делая попыток что-то изменить.

Встала покачиваясь — нужно привести себя в порядок. Едва не упала на кровать — со вчерашнего дня у нее ни крошки во рту не было, только водка.

Тихо засмеялась, глядя на свои тонкие, белые запястья с голубыми прожилками вен. Завтра она снова вернется к делам, вытравит из души эту боль, загонит ее в самый угол. Раздавит Шилова, уничтожит Есению. Наконец-то, она это сделает. Наконец-то сбросит маску цивилизованности и врежет гадине, убившей Андрея от души. Не пожалеет ни ее, ни ее отродье — будь они оба прокляты.

В голове было тяжело, пусто. Мысли рвались на слова, осколки, впивающиеся в сознание.

Для чего все это? Зачем? Она выиграет за счет информации, данной Вадимом, а что дальше? Снова вернется к работе в горячих точках? Или…

Это разве жизнь?

Она не может, не может видеть мать! Не выдерживает ее все понимающего взгляда! И Свету тоже! Потому что та нашла свое счастье, смысл для себя! С Всеволодом она только потому, что он напоминает Андрея, потому что закрывая глаза, она представляет себе, что тот жив! Зара… с ней хорошо провести несколько дней и снова убежать.

Прав Вадим. Тысячу раз прав — она разучилась любить. Уничтожила в себе всё то, что делало её человеком: нежность, доверие, способность быть слабой рядом с кем-то. Осталась только сила — холодная, острая, как нож, которым она режет всех вокруг. И себя — в первую очередь.

Встала, умылась и переоделась. Вызвала такси, назвав адрес Ваганьковского кладбища. Ехала, молча глядя за окна и не понимая, зачем едет туда — на могиле Андрея она не была ни разу за эти годы.

Ни разу не смогла заставить себя прийти, поставить цветы, сказать слова. Боялась — что камень с именем сделает его смерть окончательной, что не выдержит, разрыдается на коленях перед чужими людьми. Или просто… останется с ним.

Там, где тихо, где нет бегства, нет боли от живых.

Кому она нужна в этом мире такая? Без чувств — или с чувствами, которые она давила годами, чтобы не болело. Без ответственности — потому что ответственность значит привязанность, а привязанность — потеря. Без любви — потому что любовь требует отдавать себя, а она давно отдала всё Андрею и ничего не осталось.

Шла по аллее кладбища — не чувствуя холода, что пробирал до костей, не чувствуя снега, что хрустел под ногами и набивался в ботинки, не чувствуя боли в ноге — старой, ноющей, которая вспыхнула от ходьбы. Шла медленно, опираясь на трость, которую взяла машинально из прихожей — чёрная, простая, подарок Вадима. Снег падал на волосы, на плечи, таял на щеках — или это слёзы, она не знала.

Внешне — красивая светловолосая женщина в темном дорогом пальто. Внутри — пустая оболочка без наполнения.

Могила была там — участок, скромный камень с фото: Андрей улыбается — молодо, открыто, как в тот день, когда они были счастливы. Снег уже покрыл надпись тонким слоем, цветы старые, засохшие, никто не приходил давно. И сгорбленная тонкая женская фигурка на скамье, припорошенная снегом.

Лия замерла на месте — в нескольких шагах, дыхание перехватило, сердце стукнуло — резко, болезненно. Жаркая волна поднялась изнутри — безбрежная, лютая ненависть к этой хрупкой, одинокой фигурке, чьи плечи вздрагивали так знакомо, чей силуэт она узнала бы из тысячи. Ненависть — жгучая, животная, такая, что руки сами сжались в кулаки, а в голове вспыхнуло желание подойти ближе, нанести удар — по тонкой шее, элегантно обёрнутой шарфом, по этому лицу, которое она не видела, но знала каждую черту.

Женщина, услышав шаги за спиной, резко обернулась. Большие темные глаза расширились в узнавании и ужасе. Она вскочила со скамьи, споткнулась и упала прямо на мерзлую землю могилы.

— Ты... — прошептала в ужасе. — Ты....

— Что ты здесь делаешь? — Лия с трудом сдерживала ярость, невольно сжимая трость как для удара. — Убийца....

Женщина машинально попыталась отползти назад, тяжело дыша. Слезы оставили широкие полосы на тонком, хрупком личике.

— Алия… — прошептала она, голос еле слышен, полный страха и вины.

— Заткнись… — Лия закрыла глаза на несколько секунд, пытаясь справиться с собой — дыхание сбивалось, внутри всё кипело: ненависть, боль, желание ударить, разорвать, заставить почувствовать хоть часть того, что чувствовала она все эти годы.

— Мама! — закричал звонкий детский голос — высокий, ясный.

Со стороны небольшого лесочка к ним бежал мальчишка в дорогой одежде: тёплая куртка, модные кроссовки, светлые волосы, в которых застряли хрустальные искорки снега — он бежал, размахивая руками, лицо раскраснелось от холода и бега. Бросился к женщине, пытаясь помочь ей встать и бросая опасливые взгляды на Лию.

Он не знал ее, да и вряд ли мог — они виделись один раз — три года назад.

Но она узнала его. И не увидела в этих чертах лица ни малейшего сходства с Андреем.

Есения обняла сына одной рукой, машинально прикрывая от Лии и ее ненависти. А большие глаза умоляли, просили не трогать его.

Лия взвыла.