Сокол

39

Она заняла место хозяина за столом, даже не заметив этого. Сначала просто просмотрела документы, оставленные Вадимом, задержавшись на паспортах Алисы — та была всего-то на несколько лет старше ее самой. Пролистала свидетельства о рождении, некоторые фотографии, которые, лежали в документах. На единственной фотографии матери Алисы они были вместе. Красивая темноокая женщина — без макияжа или с едва заметным, почти символическим, — и тонкая девочка-подросток стояли напротив Бранденбургских ворот. Снимок был явно любительский: слегка заваленный горизонт, выгоревшее небо, мягкие, не совсем чёткие контуры.

На женщине — простое ситцевое платье, скромное, без модных тогда вырезов и кричащих цветов; на девочке — такие же неброские туфли и аккуратно заплетённые длинные косы. Никакой боевой раскраски, столь расхожей в конце девяностых, никаких леггинсов, кислотных оттенков, блёсток и лака для волос.

Были несколько фотографий Алисы-студентки, но, как и на фотографии с матерью она разительно отличалась от сверстниц скромностью и закрытостью одежды, почти полным отсутствием макияжа и сдержанностью, которая ощущалась даже на снимках.

И всё же она выделялась везде. Не броско, не нарочито — как маленькая звёздочка, которую невозможно не заметить, даже если она старается не светить слишком ярко. Эти густые чёрные волосы, собранные или просто убранные назад, огромные тёмные глаза в обрамлении длинных ресниц, чёткая линия чуть полноватых губ — всё это притягивало взгляд, заставляя задержаться на снимке дольше, чем следовало.

На фотографии с Вадимом она стояла, обнимая его, чуть прижавшись боком, и смотрела на него с такой откровенной, безоглядной любовью, что у Лии защемило сердце — больно, остро, неожиданно. Этот взгляд не был позой или удачным моментом: он был живым, настоящим, тем, который невозможно сыграть.

Сам Вадим на снимке тоже выглядел совсем не так, как сейчас. Моложе, стройнее, с ясным, уверенным взглядом человека, ещё не знавшего, сколько ему придётся потерять. Он обнимал хрупкую девушку бережно и одновременно крепко — так, что без слов становилось ясно: никогда и никому он не позволит причинить ей боль. И его синие, как горные озера глаза, сияли любовью, нежностью и уверенностью в том, что рядом с ним — его женщина.

Почему-то захотелось плакать. Алия резко заморгала, подавляя в себе странные, иррациональные чувства, среди которых было то, чего она совсем не ожидала — зависть. Она завидовала Алисе, как только одна женщина может завидовать другой. Этой живости — когда мир ещё не успел обжечь. Этой лёгкости, с которой Алиса позволяла себе быть любимой. Уверенности, что ты любишь и тебя любят в ответ, без оглядки, без страха, без необходимости всё время быть сильной. Той любви мужчины, которая окутывала её с головы до ног, как тёплый воздух, как защита, как дом. Всему тому, чего жизнь методично, безжалостно лишила саму Лию.

И с болезненной, физической ясностью она вдруг поняла: так, как на Алису, на неё уже никогда никто не посмотрит. Никогда. Этот взгляд возможен только однажды — в определённое время, в определённом возрасте, до того, как мир успевает сломать.

Как и у Алисы, у Лии уже была любовь — настолько сильная и яркая, что после неё всё остальное кажется бледной копией, компромиссом, привычкой. И она больше не повторится. Не потому что она не заслуживает — а потому что такие вещи случаются лишь один раз.

У неё будут мужчины. Возможно, когда-нибудь будет семья. Будет уважение, привязанность, партнёрство, общий быт и совместные решения. Но любви — той самой, всепоглощающей, слепой и абсолютной — больше не будет. И от этого понимания стало тихо и пусто внутри.

И пришло понимание, что иного она не хочет. Лучше останется одна, чем заменит любовь на привычку.

Невероятным усилием воли заставила себя сосредоточится на делах. Захотелось вдруг бросить все, собрать свои вещи и уехать. И если там, в темных переулках Москвы ее поджидает убийца — она готова сказать ему спасибо.

Уронила голову на руки и вдруг тихо заплакала. Так, как не позволяла себе уже много-много лет. Она плакала не от боли и не от страха, не от усталости, которая давно стала фоном её жизни. Она плакала от простой, человеческой, женской слабости — той, которую когда-то сознательно вытравливала из себя, считая роскошью, недопустимой роскошью. Слабости хотеть быть любимой, быть чьей-то, позволить себе нуждаться не только в силе, но и в тепле.

Но слезы прошли, уступив место усталости и опустошению. Им Лия была даже рада — они были привычными, знакомыми чувствами. Подняла голову от стола, вытирая глаза и стараясь взять себя в руки. Громов мог вернуться в любой момент, и меньше всего ей хотелось, чтобы он видел ее такой.

Тяжело вздохнула, понимая, что и предстоящий разговор легким не будет.

Свен взял трубку сразу, ответив на своем немного резком английском. Он словно ждал ее звонка, хотя они не говорили уже больше полугода.

— Свен… добрый вечер.

— Лия, — он узнал сразу. И сразу, голосом, дал понять и обиду и радость. — Рад тебя слышать.

Оба замолчали, не зная, что еще сказать друг другу. Они слишком хорошо изучили друг друга для пустых слов, а прощальные были сказаны почти восемь месяцев назад, у ворот лагеря в Сирии. Щеки женщины начинали лихорадочно гореть.

— Я слышал, у тебя неприятности, — первым начал Свен, — я могу приехать, если нужно.

Он всегда был слишком честным, слишком благородным.

— Нет… то есть да. Я… совершила ошибку, Свен. Серьезную. И теперь ее исправляю, — Лия выдохнула, справляясь со смущением. — Знаю, что не могу тебя ни о чем просить….

— Лия!

В кабинет вошел Громов, и его обращение слилось со словами Свена, когда они одновременно позвали ее по имени. Алия тут же сделала знак Вадиму молчать. Тот молча кивнул головой, поставил перед ней кофе и сложенные на блюдце конфеты и сел рядом.

— Лия… — снова позвал Свен. — Знаешь, твоя гордыня, твое нежелание просить помощи…. Ты даже сейчас из себя это выдавливаешь! Это невероятно раздражает! Я знаю тебя не один год, Лия. И ты знаешь, что я к тебе чувствую, но продолжаешь относиться ко мне как к… — он замолчал, подбирая слова на английском.

Громов приподнял брови в немом вопросе.

— Да, Лия, — слышалось в голосе молодого немца раздражение, — до меня дошли слухи, что ты в беде. Я могу помочь, могу приехать, могу даже ваших адвокатов нанять…. Но ты….

— Мне не нужны адвокаты, Свен, — пробурчала Алия, стараясь не смотреть на Громова, который покачал головой, соглашаясь со словами Фергюссона. — Мне нужна помощь другого рода. И не факт, что ты согласишься.

— Тебя шантажируют, и тебе нужно перевезти контрабандой оружие, наркотики или девочек? — без тени иронии уточнил Свен.

Алия онемела.

— Э… — вырвалось у неё.

— Могу подумать о маршрутах, — как ни в чём не бывало, всё тем же спокойным, деловым тоном продолжал Свен. — Через Балканы сейчас рискованно, но есть альтернативы.

— Э… нет. Нет! — Алия резко подняла голову. — Господи, Фергюссон, что ты вообще несёшь?!

— То, чего ты заслуживаешь за своё молчание, — отрезал он. — Хватит ходить вокруг да около. Выкладывай. Чем я могу помочь?

— Найти информацию о человеке, — Лие показалось, что Громов сейчас поаплодирует ее собеседнику.

— Что за человек?

— Женщина. Алиса Шульц. Дата рождения 19 мая 1987 года. Отец Витольд Шульц, мать Марта Шульц. Документы и паспорт я могу отправить тебе сообщением. К сожалению, — Лия не смотрела на Вадима, — она уже умерла, поэтому….

— Я понял, — она поняла, что он записал ее слова.

— Свен, — Лия облизала губы, — я… я думаю, что эта женщина… это может быть не ее настоящим именем.

— Ого, вот это уже интереснее….

— Да. Дело в том, что….

— Ты просишь меня проверить ее по…. Всем каналам, так?

— Да. Делать запрос через наши спецслужбы вашим — это почти не реально. Но что-то в прошлом этой девушки ведет ниточками к событиям в настоящем. И к той истории, в которую влезла я сама, Свен.

— Лучше б ты меня о контрабанде попросила, — пробурчал Фергюссон.

— Свен… я…

— Лия, угомонись. Я сделаю, что могу. Высылай все, что у тебя есть. Но это потребует времени. Ненавижу работать по таким вещам….

— Спасибо, — выдохнула Лия.

— Пока не за что…. намекни, женщина, хоть что искать. В каком направлении?

— Если бы я знала, Свен. Ищи связь этой женщины с Востоком. Ближним Востоком. Больше я сама не знаю.

— Ну просто море информации… — прокомментировал Фергюссон. — Ладно, посмотрим, что можно сделать. Алия?

— Что?

— Как все закончится…. Приезжай. Знаю…. Лия, я не настаиваю ни на чем. Просто приезжай в гости. Отдохнешь. Угощу тебя пивом и колбасками….

— Я не пью пиво…

— Такое будешь пить. Его любят даже те, кто не любит.

Алия устало потерла шею, и вдруг подумала — почему нет? Может, Свен и прав — он мог дать ей то, чего так не хватало в ее жизни — стабильность и тепло. Не горячую любовь и всепоглощающую страсть, а уважительное, ровное, надежное чувство.

— Я подумаю…. — услышала она свой ответ, как бы со стороны.

И тут же ощутила на себе тяжелый взгляд Громова. Настолько тяжелый, что он заставил ее слегка поежится.

— Хорошо, — услышала, как улыбнулся Свен. — Присылай документы, Алия.

Но стоило ей положить трубку, как Громов тут же задал вопрос.

— Любовник?

— Друг… — вырвалось у неё слишком быстро. — Это что за вопросы?

— Друг, значит… — протянул он, и уголок его рта едва заметно дёрнулся. — Ну-ну.

— Вадим, это тебя не касается! — она резко вскинула голову, чувствуя, как раздражение снова поднимается волной, вытесняя усталость.

Он не ответил сразу.

Медленно поднялся из-за стола, и Алия уловила это движение скорее по изменившемуся ощущению пространства, чем по звуку. Обошёл стол неторопливо, лениво, намеренно растягивая секунды, а затем остановился прямо за её спиной. Кресло, в котором она сидела, слегка скрипнуло, когда он наклонился, упираясь ладонями в подлокотники по обе стороны от неё.

Он оказался слишком близко.

Настолько, что она почувствовала его дыхание на шее, тёплое, ровное, задевающее кожу, скользящее к уху.

— Я ужасно рад, — прошептал ей на ухо, — что ты не любишь пиво. Заметь, кое-что общее у нас с тобой уже есть.

— Вадим…. — она хотела чуть отстраниться, потому что от горячего дыхания мурашки пробежали по руке, шее и даже ногам. — Ты что, ревнуешь? — она посмотрела ему в лицо.

— Да, — просто ответил он. — И что?

— Громов, напоминаю, ты мне никто…. И…

— Все в мире меняется, Лия. Еще неделю назад ты сломала мне нос. А сейчас я обнимаю тебя, и ты не вырываешься. Ты можешь кричать сколько угодно на что я имею права, на что нет, но запретить мне что-либо ты не можешь. Смирись.

Он тут же отошел от нее и снова сел напротив.

— Артем вернется ночью, — продолжил разговор как ни в чем не бывало. — Тебе нужен отдых.

— Я дождусь его, — Алия сделала снимки документов и отправила сообщение.

— Лия, ты сейчас отправишься в кровать, если не хочешь, чтобы я тебя туда отнес. Ты выжата как лимон — без слез не глянешь.

— На себя посмотри, — огрызнулась она, но скорее по привычке.

— Я тоже сейчас отправлюсь отдыхать, — ровно ответил Вадим. — И если мне придется тащить тебя на себе, то не факт, что донесу до твоей комнаты. Моя — ближе.

— Ты псих… — устало констатировала женщина.

— А с тобой по-другому и нельзя, — пожал он плечами. — Готова сдохнуть, но не показать, что ты — человек. Я не шучу, Лия. Решай или сама идешь к себе, или я тебя несу к себе. Но спать ты будешь.

В принципе, ей даже спорить уже не хотелось.