Сокол

Эпилог

— Ты простила ее, да? — Зарема, стоявшая рядом с сестрой на искрящемся от снежинок, морозном воздухе смотрела с балкона шале на яркие огни праздничного Зальцбурга.

Позже к ним присоединились Надежда с Всеволодом — прилетели из Москвы, остановившись не в шале, а в старом Зальцбурге, похожем на сказку перед Рождеством и Новым годом: узкие улочки, вымощенные булыжником, украшенные гирляндами и ёлками, рынки с глинтвейном и имбирными пряниками, запах корицы и хвои в воздухе, колокольный звон с собора, эхом разносящийся по снежным крышам. Надежда сразу влюбилась в этот город Моцарта, в его тихую магию, где даже взрослые чувствовали себя детьми. Всеволод ворчал — мол, холодно, ноги болят, — но глаза его светились, когда он смотрел на внучек, бегающих по рождественскому рынку с горячими каштанами в руках. А вечером галантно приглашал Надежду на очередной спектакль. Та смеялась и соглашалась, помолодев лет на десять — сбросила с себя груз страхов за дочь. За обеих дочерей.

Посетили очередную выставку Зары, посвященную зимнему утру в горах. И снова Лия в очередной раз убедилась, насколько талантлива сестра: в каждой линии её украшений ощущалось дыхание зимы — лёгкое, морозное, но тёплое внутри, как воспоминание о чём-то родном. Колье в форме замерзших ветвей, серьги — как капли льда на рассвете, браслеты, где камни переливались, будто снег под солнцем. А после выставки обе женщины ушли гулять с матерью. И говорили, говорили, говорили — и не могли надышаться друг другом, оторванные друг от друга на столько лет. Делились обидой и болью, страхами и надеждой.

Лия жила, жила рядом со своей семьей, а Вадим всегда был рядом. Когда она просыпалась — обнимал ее, сонный и нежный, когда сердилась — смеялся, когда боялась — говорил «люблю», заставляя идти дальше. Делать новый крохотный шажок к семье, к их девочкам, которые уже не мыслили свою жизнь без Лии. Лии, которой пришлось научиться основам гончарного дела, умению стойко выдерживать детское упрямство, слушать и разнимать споры. Научиться быть матерью и не мыслить свою жизнь без них — двух дочек.

31 декабря уложив девчонок днем поспать, Лия готовила свой дом к приходу мамы и Всеволода. Вадим, читавший перед этим девочкам сказки, и сам заснул вместе с ними — будить его она не стала, оставшись поболтать с Зарой. Сестры вышли на балкон шале, кутаясь в теплые пледы.

— Нет, — покачала головой Лия. — Такое сложно простить, Зара. Но и ненависти я больше не испытываю. Ни к ней, ни к Феде. В сущности, он не плохой мальчишка, который не виноват ни в чьих грехах, а она для него — хорошая мать. Лишать его отца — подлость, на которую у меня не хватило сил, да и у Всеволода — тоже. Я тоже не родная мать моим девчонкам, но… разве это так важно? Война с Шиловым не дала бы никакого результата — только потери со всех сторон. Поэтому был найден компромисс — Роман покидает пост генерального директора, директором стал один из младших партнеров — Кирилл Мартов. Он, на самом деле очень перспективный юрист, и хозяйственник хороший. Доля Маргариты остается за Федей, доля Всеволода — за Всеволодом, а доля Андрея — перешла мне. Это цена за то, что Всеволод не стал подавать в суд. Фонд Резников же теперь полностью под моим контролем.

— То есть, — улыбнулась Зара, отпив глинтвейн из кружки — ароматный, с корицей и апельсином, пар поднимался в холодном воздухе, — скучать теперь тебе не приходится.

— Еще как… — поморщилась Лия. — Громов же ушлый, он под шумок передал мне все управление своими благотворительными проектами. Я чуть не вздернулась, когда ощутила масштаб геморроя! От фонда помощи онкобольным детям до, прости боже, приюта с животными. Зара, у нас там даже еноты есть, собаковолк и три мангуста. И договор с таможенной и ветеринарной службами, что все животные, которые задерживаются на территории Москвы перевозящиеся нелегально — будут к нам поступать на передержку. Вот скажи, что мне делать, если крокодилов привезут? Я почитала условия договора — за голову схватилась. А этот, — она кивнула в сторону дома, где спал Вадим, — ржет. Говорит: только предупреди, если в наш бассейн их запустишь. В общем, цирк с конями, в прямом смысле этого слова.

— И ты счастлива… — закончила за нее сестра.

— Да, — щеки Алии раскраснелись от мороза. — Я даже представить себе не могла, что могу быть такой счастливой, Зара. Смотрю иногда на них, и сердце от любви замирает. Когда Ади меня обнимает, когда Марго прижимается — мне хочется весь мир для них перевернуть. Защитить моих девочек. Знаешь, — темные глаза заискрились при свете гирлянд, — Ади иногда… она иногда мамой меня зовет. И это лучшее, что я слышала в жизни. А еще я боюсь за них, Зара. Я только сейчас могу понять, что мама чувствовала…. И мне хочется открутить себе голову.

— Мне тоже хочется открутить тебе голову, — призналась Зарема смеясь. — А Вадим?

Лия покраснела и совсем не от мороза.

— Что Вадим?

— Ты его любишь?

Алия молчала, глядя в играющую фонариками даль.

— Лия?

— Люблю, — призналась она, наконец. — Люблю. Он совсем не похож на Андрея, он часто меня совсем не жалеет, от его черного юмора у меня порой смех сквозь слезы, но…. наверное даже Андрей не видел меня настолько, не знал настолько хорошо. Он принимает все, что есть во мне. И плохое, и хорошее. И я знаю о нем все.

— Тогда почему… не принимаешь его предложение?

— Зара, — Лия подняла голову на сестру, — потому что не могу. Не могу…. Понимаешь? Как только я становлюсь женой, с мужем что-то случается….. нет….

— Лия, это же просто страхи и…

— А если нет? Если с ним что-то произойдет? Зара, я не переживу этого. Я слишком сильно его люблю.

— Ну слава богу! — услышали обе голос позади и резко обернулись. Громов по своей привычке неслышно вышел на балкон и стоял, прислонившись широкой спиной к дверям.

Зара захихикала, Лия разозлилась.

— Громов! Да сколько можно! Тебя в детстве не учили, что слушать чужие разговоры… — она осеклась, когда он подошел к ней в плотную и притянул к себе.

Зарема мягко слиняла с балкона, оставляя их наедине.

— Учили, — прошептал он тихо, улыбаясь. — Но, когда слышу, как моя женщина наконец признаёт, что любит меня — правила забываются. Жаль только, что не в глаза, а за спиной.

— А то ты не знал… — пробурчала она, отводя глаза.

— Ты ни разу мне этого не говорила, — ответил Вадим. — Ни разу за эти месяцы.

И она вдруг поняла — резко, как удар: его это обижало, расстраивало, ранило глубже, чем он показывал. За простыми словами крылось гораздо больше чувств — страх, что она рано или поздно уйдёт, как уходила всегда, страх, что для неё он — временный, что любовь его — односторонняя. И отчётливо увидела этот страх в его глазах — в той лёгкой тени, что мелькнула, когда он ждал её ответа.

— Прости… — проворчала виновато, прижимаясь щекой к его груди, вдыхая его запах — камина, морозного воздуха, геля для душа и кофе.

Почувствовала, как он улыбнулся, поцеловав ее в макушку.

— Лия…. Скажи мне это в глаза…. И, наконец, уже прими мое предложение…. Ну глупо же….

— Вадь… я не могу, — едва не заплакала она, — не могу тобой рисковать. Я люблю тебя, но….

— Хорошо, — он помолчал, потом посмотрел ей в лицо, — то есть дело не в принципиальном нежелании, а в страхе, так? То есть теоретически ты с моим предложением согласна?

— Да, но…

— То есть — да? — синие глаза загорелись.

— Вадим! Ты меня ловишь!

— Конечно. Как иначе с тобой быть? Еж птица гордая, пока не пнешь — не полетит… Главное — ты согласна, все остальное — дело техники. Раз так, — он быстро достал из кармана джинсов маленькую коробочку. — Надевай, — прошептал тихо, беря её руку и надевая кольцо на палец — медленно, глядя в глаза.

У Лии перехватило дыхание, она не сопротивлялась, только чувствовала, как слегка дрожит ее рука в его руке.

Он снова обнял ее за плечи и прижал к себе.

— Ну вот, первый этап прошли, — засмеялся в ухо. — Не так и страшно, да?

Алия покачала головой, смеясь. А потом прижалась к нему сама.

— Вадим… — голос слегка дрогнул, — я…. перед тем как… ты должен кое-что знать…

— Тааак! Начало пугает…

Женщина ощутила, как забилось сильнее ее сердце. Как враз пересохли губы и захотелось соврать — но на это она права не имела.

— Вадим, ты всегда говорил, что ты… отключаешь эмоции… что убиваешь и…. считаешь себя… странным….

— Это еще мягко сказано, — угрюмо ответил он, и она почувствовала, как напряглись его мышцы.

— Я… я убивала, Вадим, — она словно снова прыгнула с обрыва в бурлящую реку. — Я убила троих человек… и ни разу об этом не пожалела. Я не один раз нарушала закон и тоже не испытываю угрызений совести. То есть, головой понимаю, что так нельзя, а вот….

Она замолчала, с ужасом ожидая реакции.

— Ты убила Ахмата? — ровно уточнил он наконец, голос его был спокойным, без удивления, без осуждения.

— Да. И еще одного мужчину в ЦАР, парня 25 лет, который хотел забрать в жены 13 летнюю девочку. И одного в Сирии — но там — во время столкновения. При самозащите.

Он вздохнул.

— Про Ахмата я догадался. Когда Всеволод сказал, что ублюдок мертв….. в его глазах было странное выражение. А вот про других… ты полна сюрпризов, любимая, — он усмехнулся и расслабился, поцеловав ее сначала в лоб, потом наклонился к губам.

— Ты… ты… ничего не скажешь?

— Ну, первое, я постараюсь тебя не злить — быть четвертым не хотелось бы, второе, на моем счету больше. В старости напишем мемуары и подведем итог. Согласна?

— Вадим! Я совсем не пушистый зайчик и …

— Лия! Я знаю это! Мне зайчик и не нужен. Жизнь — штука жестокая, это я давно уяснил. А надвигаются еще более тяжелые времена — ты сама это видишь. И я рад, что рядом со мной та, кто не станет читать мне морали, а просто примет меня такого, какой есть, Лия. Мы не идеальны оба, у тебя крутой, на всю голову комплекс бога, у меня… тоже полно диагнозов. И что? Я люблю тебя, люблю нашу семью, а ты, наконец призналась, что любишь меня. Ну так давай ценить то, что есть. Этот вечер, наш дом, наших близких.

— Наших тараканов… — закончила Лия.

— И их тоже, — он снова нашел ее губы.

Так и стояли в морозном вечере на балконе, обнимая друг друга, согревая своим теплом.

А над ними сияла яркая звезда.