Сокол

25

Утром Лие наконец-то разрешили снять ортез с руки, а день она провела в саду, выстригая стянутым из подсобки секатором окно в мастерской. Маргарита почти ничего не говорила, однако терпеливо оттаскивала срезанные ветки в сторону, подальше от глаз других обитателей дома. Итог обеим понравился — мастерская с виду не изменилась, так и затянутая кустарниками, однако света в ней стало значительно больше.

За что вечером женщина расплатилась ноющей болью в неразработанных мышцах. Она сидела за письменным столом с листком бумаги и слабо зажав пальцами ручку снова и снова пыталась вывести хоть что-то, отдаленно напоминающее буквы. Получалось не очень.

Тихо забарабанил по стеклам дождь, где-то вдалеке раздались удары грома, оповещая о завершении теплых дней и бабьего лета. Часы в глубине дома пробили полночь.

Женщина отпила из большой кружки чай и поморщилась — он безнадежно остыл, пока она старалась разработать руку. Мысли скакали, перебегая с одной проблемы на другую, и никак ей не удавалось их упорядочить. Внутри нее точно что-то свербело, что-то не давало ей покоя, но никак она не могла понять что именно.

Может феноменальная схожесть двух женщин: утром она выпросила у Галины фотографию Марии с девочками и повесила на стене комнаты. А может упорное нежелание Маргариты говорить. Или же, напротив, постоянная трескотня Ади про принцев, которую никак нельзя было соотнести с известными сказками — последнее время Алия специально внимательно вслушивалась в разговоры, пытаясь найти аналогии. Эти истории не имели ничего общего с классическими сказочными сюжетами. В них не было привычных мотивов, к которым она привыкла с детства. Зато с пугающей точностью возникали ассоциации с восточными сериалами, с вычурными, чрезмерно эмоциональными сюжетами, с легендами, где страсть, власть и поклонение переплетались в тугие, тревожные узлы. Именно это раздражало её сильнее всего — ее, которая слишком хорошо знала цену красивых картинок и ядовито-сладких обещаний востока.

Ее передернуло, и она снова отпила чая, мысленно делая пометку завтра подробнее расспросить Галину и Ларису об увлечениях Марии.

В двери постучали. Резко и сильно.

Женщина выпрямилась на стуле.

— Да…. — она даже не успела ответить, как двери открылись. На пороге стоял Громов, одетый в домашнюю одежду.

Лия едва заметно нахмурилась.

— Что-то случилось? — спросила она, поворачиваясь к нему всем корпусом.

— Не спишь? — с ленцой спросил он, навалившись на косяк плечом. Только сейчас Лия заметила, что в руках он держал стакан, наполненный янтарной жидкостью.

— Нет, — вздохнула и снова откинулась на стуле, посмотрев в потолок.

— Почему? — он отпил из стакана и посмотрел на женщину. И не дожидаясь ответа, снова спросил, — разрешишь войти?

Лие происходящее нравилось все меньше и меньше, однако она кивнула, разрешая Громову переступить порог спальни.

Он внимательно осмотрелся. Взгляд синих глаз остановился на приколотой к стене фотографии Врановой, после чего мужчина хмыкнул.

— У тебя есть какие-то новости? — снова спросила Лия, отвлекая его внимание.

Вадим не ответил сразу, лишь сделал несколько шагов вперёд и, не спрашивая разрешения, тяжело опустился на край её кровати, так что матрас под ним просел, а пружины жалобно взвизгнули, выдавая вторжение в её личное пространство. Теперь он оказался слишком близко, на опасно близком расстоянии, его колено почти касалось её ноги, и Лия остро почувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом алкоголя.

— Волков завтра приезжает, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.

Сердце Лии ухнуло куда-то вниз и застряло там.

— Он нашёл проводницу?

— Похоже… — Громов поднёс стакан к губам, допил остатки одним движением горла. Пустой хрусталь звякнул, когда он поставил его на тумбочку. — Но не полностью.

— В смысле? — приподняла бровь женщина.

— В смысле — не в полном комплекте, — ответил он, и пояснил, — по частям, Алия…. По частям.

— Да твою ж мать! — не удержалась женщина и стукнула здоровой ладонью по столу.

Громов даже не вздрогнул. Только усмехнулся — криво, безрадостно, и провёл большим пальцем по нижней губе, стирая каплю виски.

— Увы, моя красавица… увы, — он подался ещё ближе. — Придётся тебе ещё посидеть в моей клетке, птичка.

От этих слов по спине Алии прошел озноб. Она уже слышала такое обращение. Глаза расширились от злости и недоверия. Она едва заметно отодвинулась назад, отъезжая от него на стуле.

— Почему не ходишь в бассейн? — Вадим перевел взгляд на ее обнаженную ногу с ортезом. — Пашка сказал, что продлил тебе курс антибиотиков.

— Я хожу, — сквозь зубы отозвалась Лия. — Утром.

Он не ответил. Просто вдруг подался вперёд, обе руки легли на подлокотники её стула, как капкан. Стул дёрнулся, скрипнул по паркету, и в следующую секунду она оказалась между его коленями. Горячая ладонь легла ей на голое колено, кожа под пальцами вспыхнула, будто он приложил раскалённое железо.

— Громов, убери руки, — Лия почувствовала, как быстро забилось сердце.

— Не доверяешь моему мнению, да? — хрипло спросил он. — А как же принцип второго мнения?

Провел ладонью по колену, выше, по бедру.

Лия окаменела, чувствуя, как бьется жилка у нее на виске.

— Что ты делаешь? — ледяным голосом отчеканила она.

Громов наклонился ещё ближе. Его дыхание — горячее, пропитанное виски — обожгло ей щёку, шею, ключицу.

— А как ты считаешь? — прошептал он, губы почти коснулись её уха. — С ума схожу… Все эти две недели с ума схожу, Алия.

Его пальцы внезапно сомкнулись на её бедре с грубой, не оставляющей выбора силой, до резкой боли, до жгучего давления, которое обещало оставить следы, заметные уже утром, и в этом жесте не было ни просьбы, ни сомнения — лишь право, которое он присвоил себе без разрешения.

— Каждую ночь думаю о том, как ты здесь, в моём доме, в этой кровати… — голос стал ниже, плотнее, потяжелел, превращаясь в тягучее, звериное звучание, от которого воздух между ними сделался вязким. — Каждый вечер жду тебя… жду, когда ты наконец перестанешь притворяться, что не чувствуешь того же...

— Громов, ты пьян, — голос женщины дрогнул от злости, сдерживаемой с таким трудом, что мышцы свело напряжением. — Пошёл. Вон. Отсюда.

— Нет, — ответил он, наклоняясь все ближе, — я сам пришел.... раз ты продолжаешь играть. Скажешь, что не хочешь меня?

— Ты бредишь, — Лия резко толкнула его здоровой рукой в грудь. — Проспись, мудак!

Бесполезно. Он даже не качнулся. Только тихо, глухо засмеялся — прямо ей в рот, будто смех был продолжением поцелуя, которого ещё не случилось.

— Хочешь… — выдохнул он, поймав её запястье и прижав ладонь к своей груди, прямо к бешено колотящемуся сердцу. — Ты сама это сказала.

— Что? — она дёрнулась, но хватка была железной. — Ты что, ещё и наркоман?

— Сказала, Алия, сказала….Просила не уходить... во сне... помнишь?

И прежде чем она успела выдохнуть хоть слово, он подался вперёд и накрыл её губы своими.

Жёстко. Без предупреждения. Без разрешения.

Губы горячие, жёсткие, с привкусом виски и ярости. Он не целовал, он брал. Зубами, языком, всем собой. Вдавил её в спинку стула так, что дерево врезалось в позвоночник. Рука на затылке, пальцы вцепились в волосы, притянули ближе, не давая даже вздохнуть.

Лия задохнулась, вцепилась здоровой рукой ему в плечо, не то чтобы оттолкнуть, не то чтобы удержаться. В голове вспыхнуло белым.

Он оторвался на долю секунды, только чтобы прошипеть ей прямо в губы:

— Ври теперь, что не хочешь.

И снова впился, глубже, грубее, будто хотел выжечь из неё ложь языком.

Второй рукой он уже скользнул под рубашку, ладонь легла на голую талию, пальцы впились в кожу, оставляя новые синяки. Тело его было тяжёлым, горячим, дрожащим от напряжения, и она чувствовала, как он твёрд, как прижимается к её бедру всем весом.

Лия нащупала на столе кружку и без предупреждения с размаху, неудачно перехватив ее за ручку больной рукой, врезала Громову по лицу.

От силы удара малоподвижные пальцы не выдержали, выронили кружку, а Громова буквально отшвырнуло от нее.

Не долго думая, пока он не опомнился, Лия ударила уже здоровой рукой, как учили, основанием ладони прямо в нос.

Хрящ хрустнул, как сухая ветка. Голова Громова запрокинулась назад и с грохотом ударилась затылком о стену. Кровь из носа хлынула мгновенно, густая, тёмная, заливая рот и подбородок. Глаза на миг закатились, колени подогнулись.

Лия была уже на ногах, готовая нанести новый удар, если придется.

— Сука! — выругался Громов, зажимая нос ладонью, пытаясь остановить кровь, — ты совсем взбесилась, идиотка?

— Еще шаг ко мне, Вадим, — отчеканила Лия, — и я тебе не только нос, я тебе и хрен сломаю так, что на том свете будешь хромать и объяснять святому Петру, что неудачно потрахаться решил.

Ее трясло от ярости.

Громов медленно убрал ладонь от лица. Нос уже распух, хрящ стоял криво, кровь текла в рот. Он сплюнул густой сгусток на пол и вдруг… засмеялся. Низко, хрипло, беззвучно, но от этого смеха по спине побежали мурашки.

— Ну и хрен с тобой. Ты что, думала, я за тобой бегать буду? — Он кое-как поднялся, цепляясь за стену, ноги всё ещё не слушались, но он стоял. Высокий, тяжёлый, весь в крови, и всё равно страшный. — Сама же просила...

— Тебе приснилось, — уронила Лия, — а теперь вали отсюда, урод.

Громов качнулся к ней на полшага, глаза блестели безумным, пьяным огнём.

— Приснилось? — переспросил он почти нежно. — А кто прижимался к моей руке? Кто шептал мне — не уходи? Кто поцеловал меня? Ты сама... Алия.

— Тебя самого твое самомнение не поражает, Громов? — внутри женщины стало холодно и тоскливо, она поняла о чем он говорит, и от этого захотелось и плакать, и смеяться одновременно. — Я не тебя звала, и слава богу. Жаль только, что он — мертв, а ты — жив. А теперь проваливай, проспись, пьянь, и член свой держи от меня подальше. Иначе фальцетом всю жизнь петь будешь, — она понимала, что в настоящей драке не устоит против него, но и сдаваться не собиралась.

Громов замер. Улыбка медленно сползла с его окровавленного лица. Что-то в глазах потухло — резко, как выключенная лампа, а лицо начало багроветь, становясь все темнее и темнее.

— Не трону, — рыкнул он и ни говоря больше ни слова он вылетел из ее спальни, приложив дверью так, что эхо отозвалось в спящем доме.

Лия медленно опустилась на кровать, замечая на покрывале красные кровавые пятна.

Сквозь стены донёсся хлопок другой двери, резкий, отрывистый, за которым последовал ещё один, более глухой, затем — отчётливый звук бьющегося стекла, рассыпавшийся по ночной тишине звоном осколков, и тяжёлый удар о стену, в котором было столько злобы, что он дрожью прошёлся по перекрытиям. После этого дом вновь погрузился в гнетущую тишину, плотную, звенящую, переполненную тем, что уже произошло и ещё не успело отзвучать внутри неё.

Лия медленно подтянула колени к груди, обхватила их руками, сжимая себя в попытке удержаться в собственном теле, и только теперь, оставшись наедине с произошедшим, впервые за всё это время позволила себе дрожать — мелко, глубоко, до самых костей, так, что содрогалось всё тело, выпуская свой страх, адреналин и возбуждение.

Встала, дрожащей рукой закрыла двери плотно, а после, подумав, подперла их столом.

И засмеялась, горько качая головой.