Сокол

41

Разговор с сестрой Людмилы, молодой и даже миловидной девушкой, почти не добавил ничего нового к тому, что уже они уже знали.

— Саша, скажи, — Лия села напротив девушки, — Людмила…. Какой она была?

— Замкнутой, — ответила та, боязливо поглядывая на мужчин. Видно было, что ей не комфортно в этом доме, в такой обстановке. Да и одежда на ней оставляла желать лучшего. — Она же не красивая всегда была. Мама когда умерла, мне было 13, а Люське — 16. Она учебу бросила и на работу пошла….

— А опека где была? — не удержалась Лия, — вас же должны были…

— Да кому мы особо сдались? — с горечью ответила Александра, — дали нам опекуна — тетку-соседку, она за нас пособия получала, и в нашу жизнь особо не лезла. Часть денег себе брала, часть Люське отдавала. Та в нашей школе еще полы мыла. Над ней все смеялись сильно. Это ее постоянно задевало — она по ночам иногда плакала. Но меня в школу едва ли ни силком отправляла — хотела, чтобы я училась. А потом, я в техникум пошла, она на железную дорогу устроилась. Приезжала когда, радовалась, что я учусь….

— То есть с сестрой ты была близка, так?

— Да. А потом она меняться стала. Она перед этим влюбилась сильно, в парня одного, он то ли машинист, то ли помощник. Только он…. — она запнулась и осторожно развернула обертку Рафаэлло. — Козел он, короче. Он на нее поспорил, что она с ним переспит, а потом и сказал. Сразу после секса.

Лия посмотрела на мужчин, которые переглянулись между собой.

— Не то слова, что козел... — пробормотал Вадим.

— Ей тогда очень было плохо…. А я…. я загуляла. Тоже. Бары, вечеринки, друзья…. Меня едва из техникума не выперли — вот она орала. Ударила даже, хотя до этого никогда руки не поднимала. Мы поругались сильно. Она утром уехала снова. А когда приехала — почти перестала со мной разговаривать. Я честно пыталась поговорить, но она как мимо ушей все пропускать стала. Говорила, что этот мир — сплошная злоба и ложь, что люди предают, потому что нет настоящих ценностей, что всё от распущенности, от того, что забыли, как правильно жить.

— Она ведь съехала от тебя? Почему?

— Потому что… ей мои друзья не нравились. Вы поймите, — девушка положила в рот конфету и медленно разжевала, получая удовольствие от каждого мгновения, и Лие вдруг стало так жаль ее — видно было, что жизнь не балует, — Мне тогда 21 год был… я… компания была… она как приезжала из поездки, так у себя в комнате закрывалась. Она раньше читать любила, а тут подписалась на какие-то странные каналы. Из телефона ее нельзя было вытащить.

— Ты видела, что это были за каналы?

— Нет… — опустила голову Александра. — Внимание не обращала. Говорили на каком-то булькающем языке. Голоса мужские, строгие такие, и музыки никакой — только речь и речь. Но и только. Я к ней не лезла, а она — ко мне. А потом и вообще уехала, сняла себе квартиру. Мы иногда созванивались, но все реже и реже….

Лия вздохнула.

Саша стянула еще одну конфету.

— Саш, постарайся припомнить, может быть что-то в сестре тебя удивило? Может какая-то деталь была?

— Мы не виделись почти два года, — снова пожала плечами девушка, не равнодушно, скорее устало, понимая, что больше никогда сестру не увидит.

— Но ведь с кем-то еще она могла общаться? С коллегами? Друзьями?

— Не было у нее друзей. Из-за ее внешности, закрытости и нашей бедности никто с нами дружить не хотел, поймите вы! Ас коллегами она вообще только привет и пока говорила, после того кошмара.

Лия вздохнула, потирая виски пальцами — голова начинала побаливать от напряжения. За окном уже темнело, в комнате горела только настольная лампа, отбрасывая тёплый круг света на стол с почти пустой коробкой Рафаэлло и остывшими кружками чая.

— Саш, скажи, твоя сестра Востоком увлекалась? Может сериалы, фильмы? Книги какие-нибудь?

Саша на миг задумалась, подперев щёку ладонью. Её ногти были коротко обкушены, на указательном пальце виднелся свежий след от заусенца.

— Она раньше турецкие сериалы любила. Не все подряд, только исторические. Про султанов, про Османскую империю. Говорила, что там женщины красивые, наряды роскошные, а мужчины — настоящие мужчины, честь имеют. Мы вместе иногда смотрели, попкорн жарили на сковородке, потому что микроволновки не было.

Лия чуть подалась вперёд.

— А любимый какой был? Может, помнишь название?

— «Великолепный век», конечно, — Саша слабо улыбнулась воспоминанию, но улыбка быстро угасла. — Она все сезоны пересматривала по несколько раз. Особенно про Хюррем любила — как та из рабыни в султаншу поднялась, как боролась за себя и детей. Всегда говорила, что славянка, а счастье на Востоке нашла....

— Ну еще бы…. — пробормотала Лия.

— А я вот думаю, что не дай бог такого счастья, — Александра снова запустила руку в коробку с конфетами. — Это сколько боли и подлости за фальшивыми улыбками. Прикрываясь традициями и канонами можно любую дичь творить — лишь бы незаметно было. Никогда этого понять не могла.

— Не ты одна, — вздохнула Лия, потемнев глазами от собственных воспоминаний.

— Меня сюда привезли…. — робко спросила Саша, — а потом что?

— Поживешь пока в одной из служебных квартир, — ответил Громов. — Ты Артему жаловалась, что зуб болит, так вот вылечишь у меня в больнице. Но из Москвы не уезжай, Саш. Продукты тебе пока один из моих людей привозить будет, — от взгляда Вадима не ускользнула, с какой жадностью девушка поглощала конфеты, и он улыбнулся ей. — Ты не стесняйся, говори ему, что любишь — он все привезет, лимитов не будет. Сестру твою убили зверски, рисковать тобой никто не будет.

— Вы думаете, меня тоже могут? — ее глаза расширились от ужаса.

— Маловероятно, — покачала головой Лия. — Ты ничего не знаешь. Два года с сестрой не говорила и не общалась. Но зачем проверять? Саш…. Подумай. Пожалуйста. После того… вот как она изменилась. После того случая, может она историю какую-то рассказывала? Может познакомилась с кем-то? Два года назад… может…

— Нет… — Саша пожала плечами, опустив взгляд в пол. — Простите. Ничего… — Она вдруг замерла, прищурив глаза, будто пытаясь вытащить из памяти что-то ускользающее. — Погодите… слушайте, она мне звонила. Как раз перед той большой ссорой. Голос был бодрее, чем обычно, почти весёлый. Как всегда предупредила, что скоро из рейса вернётся. Я у неё спросила, как дела, настроение. А она сказала: «Мне немного лучше стало, Сашок». И добавила, что человек один с ней говорил, почти всю ночь проболтали — по душам, говорит. Я сразу подумала… ну и хитро так спросила: «Мужчина, что ли?» А она обиделась страшно, чуть трубку не бросила. Сказала, что у меня в голове одни глупости. Но да, мужчина был. Фамилию не назвала, только имя — Адам. Я ещё съязвила: «О, будешь Евой в раю». А она фыркнула и ответила: «Если б ты училась лучше, знала бы, что имя это обычное, особенно у мужчин с Кавказа». А потом… все.

— Адам… — Лию снова передернуло. — Да, там много… Адамов. С Кавказа, значит, — она посмотрела на Вадима и Артема. — Если что еще вспомнишь, Саш…. Звони кому-то из нас в любое время.

Она глубоко вздохнула — оборвалась еще одна ниточка. Словно ловкий кукловод обрезал любые возможные зацепки, прятал концы так, что не найдешь.

— Квартиру Людмилы мы осмотрели, когда только стало известно, что Машка в ее вагоне ехала. Квартира как нежилая — минимум мебели, даже телевизора нет. Ни телефона, ни планшета. В холодильнике — мышь повесилась — оно и понятно, она же в рейсе была. Вещи ее… тьфу, блин, — выругался Волков, — моя бабушка лучше носила. Все платья в пол почти. Я тогда думал — монашка, что ли….

— Не монашка, — пробурчала Лия. — Гораздо хуже. А что с Гаджиевой?

— Глухо, как в танке. Она нигде не работала на постоянке, время от времени подрабатывала по мелочам. Ее квартира — зеркальная копия квартиры Людки — минимум вещей, но как раз там есть и традиционная одежда, платки. И никаких гаджетов. Пусто. И кстати, ни у той, ни у другой не было домашнего интернета. С соседями не общалась со смерти матери, но они и до этого замкнутыми были. Жили бедно, мать ишачила на двух работах. Отец…. Он вообще о ней мало что знает и знать хочет. Жил раньше в Грозном, потом перебрался с семьей в Питер. Семья светская, две дочери — сестры Асии — обе с образованием, обе вполне успешные женщины. С Асией ни Булат, ни сестры не общались. Вообще никак. Он последний раз о ней слышал, когда алименты отдавал на ее 18-летие. Один момент только вспомнил, три года назад она ему звонила, сказала, что мусульманство приняла, специально для этого в Грозный ездила. Но он сухо поздравил и на этом все.

И снова обрыв ниточки.

— Кавказ значит….

— Могло быть только совпадение, — пробурчал Громов.

— Или нет…. — качнула головой Лия. — Традиция женского обрезания на Кавказе и до сих пор существует. Маргаритка говорила, они были в квартире не одни, были еще две женщины. Плюс туда приходила одна женщина с девочкой…. Которой…. — она поморщилась, — сделали это…. Значит — квартира не просто снятая, а именно, что постоянная. Там они пробыли два дня, оттуда выехали в сторону Нижнего, потом сели на поезд до Кисловодска. Напоминаю, Кисловодск — это Кавказ. Вадим, дело перестало быть томным и только нашим с тобой. Если нити ведут на Кавказ — этим должны заниматься федералы. Мы можем иметь дело с религиозной сектой, но меня пугает то, что девочкам внушали идеи и использовали термины, которые часто используют джихадисты. Это не просто кучка ебанутых баб, Вадим. Это может быть куда серьезнее. Я не думаю, что у тебя хватит влияния иметь дело с диаспорами. А без их помощи найти эту…. Операционную, бля…. — она скрипнула зубами, — невозможно.

Громов молча стучал ручкой по столу. Его лоб прорезали глубокие морщины, но посмотрев на женщину внимательно, он согласно кивнул.

— Артем….

— Я понял, — кивнул Волков. — Организую.

Он поднялся, вздыхая.

— Артем? — позвала его Лия.

— Что?

— А что там следователь говорит?

— Какой?

Женщина приподняла одну бровь в изумлении.

— Тот, который это дело ведет. Он, помниться, еще меня посадить хотел….

— А…. — потянул Артем, — понял. Да в отпуске он, Лийка. Вернется через пару недель, может и навестит тебя. Но это не точно.

— Моя полиция меня бережет… — вздохнула Лия, — сначала посадит — потом стережет.