Сокол

4

Горячая вода, хлынувшая на загорелые плечи, обжигая, но принося блаженство и покой, была настоящей роскошью. Лия сначала просто стояла под струями, запрокинув голову, позволяя воде стекать по лицу, смывая пыль пустыни, пот, запах керосина и крови, которые въелись в кожу за месяцы в Сирии. Она не считала минуты — здесь, в ее маленьком шале под Зальцбургом, вода текла сколько угодно, без талонов, без очереди, без криков «экономь, сестра!». Потом, когда ноги подкосились от усталости, она медленно опустилась на тёплый кафельный пол душевой, обняла колени и просто сидела, глядя, как капли падают на плитку, как пар поднимается к потолку.

И вдруг поняла: она чертовски, до костей, устала.

Прилетела в Вену ночным рейсом из Эрбиля — через Стамбул, с пересадкой, в полупустом самолёте, где стюардессы смотрели на её потрёпанный рюкзак и бронежилет с эмблемой Красного Креста с плохо скрытым любопытством. Потом — такси до Зальцбурга, два часа по автобану, под утро, когда горы ещё тонули в тумане. Дома — тишина, запах сосен, холодный пол, кровать с чистым бельём. Она рухнула в неё и спала почти восемнадцать часов, не реагируя ни на звонки, ни на сообщения, ни на электронные письма, которые сыпались в ящик.

Позади была Сирия. Ад Аль-Холя и не только его — с колючей проволокой, криками по ночам, детьми с ножами в руках и женщинами, которые били своих же. Тоскливые, печальные глаза Свена, когда она, стоя у ворот лагеря, сказала: «Я ухожу из твоей группы». Он не спорил. Только кивнул. Потом — бумаги: заявления, подписи, объяснения координатору, споры с бюрократами в Женеве, которые требовали отчётов. И вот она снова здесь. В своем убежище, спрятанном в маленькой альпийской деревушке.

Свободная и пока понятия не имеющая, что со свободой делать.

Выключила воду, вытерлась насухо и вышла в просторную гостиную. Налила себе кофе и взяла в руки телефон.

Гудок, второй, третий, и наконец, счастливый визг сестры, слегка резанувший ухо.

— Ты вернулась! — Зарема и не думала скрывать радости.

— Да, — Алия невольно улыбнулась, падая в кресло и складывая ноги на табурет.

— Ты дома? В Зальцбурге?

— Угу, — Лия отпила кофе. — Ты сама где?

— В Вене. На конференции дизайнеров, как и планировала. В Hotel Sacher, знаешь, тот, с тортом. Я так рада, что тебе удалось вырваться ко мне. Лия, встретимся?

— Для того и звоню, — отозвалась Лия. — Я приеду к тебе вечером. В котором часу заканчивается твоя панель?

— Официально в семь, но я выскользну пораньше. Жду тебя в лобби.

— С тортом? — рассмеялась Лия.

— С тортом, — тут же подтвердила Зарема. — Причем целым, ты небось опять как скелет выглядишь?

— Да нет, на этот раз ближе к дохлому верблюду, — отозвалась Алия.

Зарема не обманула, когда Лия вошла в отель, сестра тут же поймала ее взглядом, маша рукой. Обе женщины — светловолосая и черноволосая — крепко обняли друг друга, прижавшись щеками. На несколько секунд у обеих от чувств перехватило дыхание, горло сдавило спазмами, поэтому они просто стояли обнявшись, не расжимая рук.

За прошедшие годы Зарема стала еще красивее — если раньше ее красота пряталась под платками и традициями, то теперь на Лию смотрела уверенная, сильная женщина. Ее глаза дикой серны, умело, но не броско подчеркнутые макияжем, влажно поблескивали от слез счастья. Дизайнерская одежда — чёрный кашемировый свитер с вырезом лодочкой и узкие брюки из шерсти — сидела как влитая и на других казалась бы неуместной в лобби венского отеля, но только не на Заре: подчёркивала не только её фигуру с тонкой талией, длинными ногами и высокой, полной грудью, но и точно бросала вызов всему обществу, которое когда-то пыталось её приручить.

Лия гордилась сестрой и её достижениями. Уехав в Германию в восемнадцать, та за полгода выучила язык, поступила в FH Salzburg на промышленный дизайн, а сейчас медленно, но верно создавала и развивала свой небольшой ювелирный бренд. Её ум создавал такие формы, такие украшения, которые заставляли Лию трепетать от восхищения: тонкие браслеты из серебра с инкрустацией граната, серьги-капли с бирюзой, напоминающие горные озёра.

Первая же коллекция, посвящённая женщинам Кавказа, выполненная тогда ещё из полудрагоценных камней и серебра, внезапно стала хитом на Munich Jewellery Week. И звалась: Алия.

Присутствуя на первом показе Лия с трудом сдерживала слезы — первые слезы радости и гордости, а не жуткой боли.

— С каждым днем становишься все красивее, сестренка, — она отстранилась от Заремы и разглядывала ту с жадностью любящего человека.

— Ох, Лия, — Зара села в кресло, — не виделись пол года, а я так соскучилась. Ты надолго? Или опять на пару дней?

Алия вздохнула, потерев бровь.

— Я пока взяла паузу, — помедлив, ответила она. — Нужно немного…. Отдохнуть.

— Это прекрасно, Лия! Это просто великолепно! — Зара схватила ее за руку. — Боже…. Мама так обрадуется, ты ведь поедешь к ней? — Вот уже несколько лет Зарема называла Надежду мамой. Сначала, когда это слово вырвалось у девушки, обнимавшей женщину, прилетевшую в гости к девочкам, в аэропорту Вены, все трое замерли. А после Надежда прижала Зару к себе и прошептала тихое: «Дочка».

О своей родной матери — Патимат — Зарема старалась вспоминать как можно реже, ведь та, на попытку дочери поговорить, отреагировала длинными и злобными проклятиями. Больше Зара ей не звонила — вычеркнула всех Алиевых, оставшихся на свободе и в живых — из жизни.

— Да, слетаю на неделю, — кивнула Алия. — Может уговорю уехать, наконец, к нам.

— Ты что, маму не знаешь? Она так прикипела к этому центру, там ведь часто помощь врача нужна, да и Светлана Анатольевна без нее как без рук…. — вздохнула Зара. — Может ее и хватит на месяц, а потом она тихо соберет вещи и свалит от нас…

Сестры понимающе усмехнулись друг другу — они-то свою маму знали очень хорошо.

— Поедешь в Москву? — задала, наконец, Зара вопрос, который не хотела бы задавать.

Лия отрицательно покачала головой.

— Разве что… — она прикусила губу, — встречусь с Всеволодом…. Мы с тобой многим ему обязаны….

— Да, — кивнула Зарема, — Лия… тут такое дело…. — она замолчала, глядя в стол.

— Что такое? Что с Всеволодом?

— С ним…. Он норм…. Но…. Лия, Маргарита Георгиевна…. Она умерла.

Алия почувствовала, как зашумело в голове.

— Когда? — только и спросила она, прикусив губу на этот раз до крови.

— Две недели назад, — Зара повернула кольцо на руке.

— Почему…. — голос перехватило, — мне не сообщили?

— Всеволод… не хотел тебя беспокоить, Лийка. Знал, что ты в командировке и не хотел, чтобы нервничала.

— Да вашу ж мать! — выругалась Лия, вставая, — ну что за….

Выругалась теперь уже на арабском.

Марго так и не приняла ее в отличие от мужа, так и считала виновницей гибели сына. На секунду закрыв глаза, Лия снова услышала крик матери Андрея на похоронах. Крик, полный ненависти и лютой, невообразимой тоски. Вспомнила, как та обнимала за плечи безудержно ревущую Есению, словно та, а не Алия была невестой ее сына. Вспомнила и слова Романа — двоюродного брата Еси и друга и партнера Андрея. Вспомнила, как Всеволод заставил всех замолчать. И как она ушла. Молча ушла с кладбища, едва переставляя ноги в снегу. Как хотела выть, рычать, кататься по мерзлой земле, чтобы вырвать из себя эту боль и ненависть. И не могла.

Она даже плакать не могла.

— Всеволод хотел, чтобы ты приехала к нему, — тихо заметила Зарема. — Хотел поговорить.

Лия молча кивнула, сглотнув ком в горле.