Сокол

44

Она провела пальцем по напечатанной фотографии. Каким же он был красивым. Каким сильным и смелым, даже в 19 лет. Он держал на руках девочку, сжавшуюся в комочек, и она, улыбалась ему едва заметно. Чувствовала, что его руки могут защитить ее от страха, огня и боя. И снова, как тогда, глядя на молодую Алису и Вадима, ощутила прилив необоснованной, но острой ревности. Потому что у нее, у Алисы, были эти мгновения с ним.

Тяжело вздохнул сидящий в кресле Всеволод, тоже смотревший на сына. Молодого, полного огня и энергии.

Громов просто стоял у окна и смотрел на раскинувшийся перед ним больничный городок сквозь серую хмарь октября. Осунувшийся, с плотно сжатыми губами, с впалыми щеками, он мало что говорил со вчерашнего вечера.

Лия открыла ему двери, заставила себя сделать это, однако не позволила и пальцем прикоснуться. Сказала только, что все в порядке. И сама себе не поверила.

Он не настаивал. Ушел к себе, попросив Галину присмотреть за девочками, которые интуитивно поняли, что отцу нужно время. Лия заставила себя улыбаться им, даже поужинала вместе с ними, но и сама ощущала себя словно погруженной в болото. Поцеловала на ночь Адриану, помогла Марго переодеться в свою футболку с красным крестом, которую девочка носила ночью, и ушла к себе. Услышала как зашел к дочерям и Громов, но надолго не остался. А рано утром разбудил ее, и они поехали в больницу к Всеволоду, не проронив по дороге ни единого слова.

Снова вздохнул Всеволод.

— Мадина…. Мадина Юсупова. Жена полевого командира Рустема Юсупова…. Зверь он. Жестокий, озлобленный и принципиальный зверь. Многие наши ребята от его бригады смерть приняли. Мастер засад. Он тогда под Шамилем Басаевым ходил… его бригады отступали последними из Черноречья…. Как сейчас помню ту зиму и весну. Сколько крови… сколько огня. Бои шли прямо в городе… Я тогда участвовал в переговорах о перемирии, нужно было забрать наших убитых и раненых…. Андрюха поехал со мной. Ему девятнадцать всего было, учился в МГИМО на международника, ему там вообще не место было. Я отговаривал: «Сын, сиди в Москве, учись». А он настоял. Уже тогда… понимал, насколько преступной была та война — с обеих сторон. Перемирие нарушалось постоянно: то наши авиацию вызовут, то их снайперы стрелять начнут. И в один момент он крик услышал. Горело административное здание на площади Минутка — оттуда совсем недавно боевиков выбили, штурм был жестокий. А в окне первого этажа — девочка. Маленькая, лет семи-восьми. Как она туда попала — ума никто приложить не мог. Откуда ж мы тогда могли знать, что это Амина Юсупова — дочь Рустема? Он рванулся туда, не слушая никого. Выбил остающееся стекло — оно уже было наполовину выбито от взрывов — и вытащил её. Передал на руки матери, которая выбралась сама по лестнице — женщина в длинном платье, платке, вся в копоти. Отвёл их в безопасное место, за нашу линию. Видимо, там это фото и было сделано — в Грозный тогда приезжали и международные наблюдатели из ОБСЕ, и журналисты, а может кто-то из Красного Креста щёлкнул.

Всеволод помолчал, потёр ладонью грудь — там, где сердце.

— Я ему потом кричал: «Ты с ума сошёл?! Там же могли снайперы быть!» А он только пожал плечами: «Пап, ребёнок же». И всё.

— Как вы ему позволили? — глухо спросила Лия.

— Лия, — поднял старик бесцветные глаза, — кто ему что мог запретить? Тебе ли не знать это? Он ведь и спорить бы не стал, сам бы поехал…. Если Андрей что решал…

В носу закололо так, что Лия быстро заморгала, подавляя слезы. Она знала своего Андрея, слишком хорошо знала. Слеза капнула на снимок, и она быстро стерла ее рукой.

— Мы только позже узнали, чью дочь вытащил Андрей из огня, — тихо продолжил старик. — Через пару недель, когда списки пленных и пропавших сверяли. Кто-то из наших разведчиков доложил: мол, Юсупов свою семью ищет, жена с дочкой пропали во время штурма. Но оно и к лучшему, что мы тогда не знали. Неизвестно ещё, что наши бы с девочкой и её матерью сделали, если б узнали, кто они. Война стирает всё человеческое, оставляет только ненависть. Они ненавидели и убивали нас, мы — их. Без разбора, без лица. Я сам видел, как хорошие ребята — те, что дома женам письма писали, матерям звонили — после потерь теряли голову. Стреляли в кого попало, жгли дома, не разбирая, есть там боевики или просто старики с детьми. А их — тоже. Засады, мины, подвалы с заложниками… Война убивает мораль быстрее, чем людей. Сначала оправдываешь себя: «Это враг». Потом — «Это за наших». А в конце уже просто убиваешь, потому что иначе нельзя выжить. Человечность уходит первой — она мешает. Остаётся только зверь в каждом. И если б мы тогда знали, кто эта девочка… — он покачал головой. — Андрей никогда зверем не был…. Он бы… погиб, ее защищая. И не важно от кого.

Громов повернулся к ним в пол оборота. По каменному, мертвому лицу Лия видела, что он едва сдерживается.

— Амина, значит? — только и уронил он.

— Да. Амина. Кто бы мог подумать… — Всеволод снова посмотрел на фотографию в руках сына, пальцы его слегка дрожали. — Кто бы мог предположить… Неисповедимы пути Господни… Андрей потом пытался её найти — через Красный Крест, через знакомых в ОБСЕ. Хотел удостовериться, что с ней всё в порядке, что не зря рисковал…

— Мы сейчас не о вашем сыне говорим! — жёстко оборвал старика Громов, голос сорвался на рык. Он шагнул вперёд, глаза вспыхнули. — Что стало с Аминой?!

— Громов! — рявкула Лия.

— Это не вечер памяти, Алия! — он зло посмотрел на нее. — Это моя жизнь! После потоскуете о своем… — он запнулся и замолчал, сдерживаясь.

— Никто не знает, Вадим, — вздохнул старик, не злясь на Громова и удерживая от выпадов Лию одним движением руки. — Девочку не нашли. И мать ее тоже. Судя по всему, их нашел Рустем. Он тогда ещё был жив — тяжело ранен, но выжил. В 1998–2000 годах многие полевые командиры своих родных прятали — вывезли в Европу, в Турцию, в Эмираты. Под видом беженцев, через гуманитарные коридоры. Получали убежище, новые документы. Федералы их не трогали — слишком много шума международного. А свои… свои помогали. Мадина с Аминой просто исчезли из всех списков. Как будто растворились.

— А что с Юсуповым?

— С ним сложнее. После первой кампании он на дно залёг — ушёл в подполье, лечился от ранений, собирал остатки отряда в горах. А с началом второй, в 1999-м, снова вынырнул — присоединился к Басаеву и Хаттабу. Был у них чем-то вроде связного и идеолога: координировал поставки из-за границы, проповедовал ярый ваххабизм среди молодых боевиков. Говорили, что он лично вербовал в джамааты, учил, что «джихад — обязанность каждого правоверного», что федералы — кафиры, а вся Россия — дар аль-харб, земля войны. Его отряд специализировался на засадах в Аргунском ущелье и на трассах — много наших конвоев там полегло в 2000–2002 годах. Жестокий был, принципиальный — пленных не брал, села зачищал под корень, если подозревал в сотрудничестве с федералами. Больше, прости, сейчас ничего сказать не могу.

В палате повисло тяжелое молчание, перебиваемое только писком медицинских приборов и забарабанившим по стеклам дождем.

— Он мог после войны уйти в Турцию или Эмираты? — спросила Лия.

— Легко, — кивнул Всеволод и посмотрел на Громова. — В те годы многие так делали. После второй кампании, особенно в 2000—2004-х, когда федералы начали жёстко давить, командиры среднего звена и их семьи уходили через Турцию — там были свои каналы, мечети, диаспора. Стамбул был перевалочным пунктом: оттуда либо в Европу под видом беженцев, либо в Эмираты, в Катар — там деньги крутились, спонсоры из залива. Юсупов, если выжил после ранения, вполне мог осесть там на время. Вадим, если твои дочери — внучки Юсупова, то без федералов тебе с этим не справиться. Твои возможности велики, но, прости, не дотягивают.

— Куда мне до вас, Резников, — огрызнулся тот, наваливаясь кулаками на подоконник.

— Если тебя это успокоит, — ровно ответил Всеволод, — моих тоже. Я могу позвонить кое-кому, но подозреваю встречу с ним ты и сам организовать смог, и гораздо быстрее меня. Когда?

Громов молчал. Потом резко развернулся и посмотрел на старика.

— Через три дня назначили.

— Хорошо, — тут же ответил Всеволод. — Оставьте мне информацию — я тоже переговорю с людьми. И с вами на встречу хотел бы поехать. Это возможно, Вадим?

Громов кивнул головой, ни на кого не глядя.

Лия понятия не имела, что происходит у него в голове, но видела того Громова, с которым познакомилась в августе на проселочной дороге. И это пугало.

— Нам бы…. — она облизала губы, — переводчика. С арабского. Не дает мне покоя эта надпись, которую Асия оставила….

Всеволод посмотрел на женщину и кивнул.

— Сходи-ка, дочка, принеси мужикам чаю. Тебя не затруднит? — он приподнял брови, явно выставляя ее за двери.

Возражать Алия не стала.