Сокол

45

Домой они вернулись в том же молчании, что и утром.

Не было слов — и, что хуже всего, не было эмоций. Пустота, тягучая и вязкая, словно густой туман, заполняла салон машины и следовала за ними до самого порога дома. Лия даже не стала спрашивать, о чём они говорили с Всеволодом: она знала, что ответа не будет, и знала, что сам вопрос прозвучит глупо и неуместно.

Ади и Марго ждали их возвращения обе. Обе кинулись навстречу, обнимая сразу, отчаянно, будто надеялись, что эта поездка сумеет стряхнуть с дома вчерашнюю тяжесть — ту, что сковывала его невидимыми нитями, проникала в стены, в коридоры, даже в голоса персонала. Но чуда не произошло.

Галина выглядела бледной и уставшей, с тем выражением лица, которое появляется, когда человек давно не отдыхал и боится задать лишний вопрос. Даже Лариса — обычно веселая и многословная — старалась говорить как можно меньше. Когда Лия позже спустилась на кухню за таблеткой аспирина — голова болела нещадно, — дом встретил её странной, настороженной тишиной, в которой каждый звук казался слишком громким.

Вадим старался. Это было заметно — и оттого ещё тяжелее. Каждое усилие, каждый разговор с детьми давались ему с явным трудом, словно он заставлял себя улыбаться и отвечать, преодолевая внутреннее сопротивление. Девочки чувствовали это первыми. Они не знали, как подойти к отцу в эти дни, и держались настороженно, будто опасались спугнуть его ещё глубже.

Он ушёл в себя. Говорил мало, работал много, подолгу запираясь за закрытыми дверями. Часто звонил, вызывал к себе Артёма, отдавал короткие, чёткие поручения, но Лие не сказал ни слова — ни объяснения, ни намёка, ни даже раздражённого отмахивания.

На третий день она не выдержала.

Дождавшись, пока девочки улягутся, поцеловав каждую из них, дождавшись их привычного разговора с Громовым перед сном, Лия вышла в коридор и подошла к двери кабинета, надеясь, что, несмотря на поздний час, Вадим всё ещё там.

Но кабинет оказался пуст.

Она тяжело вздохнула и, помедлив всего секунду, направилась к его спальне. На секунду замерла перед дверями, надеясь услышать хоть что-нибудь. А потом постучала.

Громов открыл не сразу.

— Лия? — в голосе прозвучало искреннее удивление.

— Разбудила?

— Нет, — после короткой паузы ответил он и, не говоря больше ни слова, отступил в сторону, пропуская её внутрь.

Комната оказалась большой и неожиданно светлой, несмотря на поздний час. Мягкий рассеянный свет шёл от бра по обе стороны кровати, ложась тёплыми пятнами на пушистый ковёр. Кровать была полностью заправлена и это сразу выдавало: хозяин так и не ложился спать.

У большого окна стоял небольшой туалетный столик. На нём — флакон духов и фотография в рамке: вся семья, застывшая в моменте, когда ещё всё было целым — мелкие, едва заметные следы чужого присутствия. Точно хозяйка вышла и вот-вот вернется обратно, выгоняя непрошенную гостью.

Алия незаметно поежилась.

— Как только все закончится, — Вадим налил ей немного коньяка, — здесь будет ремонт. Во всем доме будет. Хватит с меня этого…. — он не закончил, враз опустошив свой стакан.

— Хватит, Вадим, — Лия поставила свой стакан на туалетный столик Алисы, — достаточно.

— Что именно, Алия Руслановна? — невесело усмехнулся он. — Расскажи мне, госпожа Резник.

Фамилия острым стилетом прошлась по груди, вскрыв застарелую боль.

— Я — не Резник, — тихо ответила она, — так и не успела ею стать.

— Не важно, — отмахнулся Вадим. — Не важно, как ты зовешься, Алия, ты — Резник до мозга костей. Принадлежишь им, их семье, их роду. Такая же как они — сильная и благородная. Ты даже свои ошибки умудряешься сделать своими победами. Ведь не попадись ты на пути этой суки…. История с помешанной, влюбленной идиоткой прокатила бы у всех: у следаков, у Волкова, даже у меня. Красиво они меня обыграли — кто поверит богатому самодуру — кажется так ты обо мне думаешь — что он не затащил в постель копию своей жены? Нашлись бы даже те, кто ей посочувствовали…. Ведь так? — он плеснул себе еще, но пить не стал.

— Вадим, ты сейчас несешь…

— Что? Глупость? Да вся моя жизнь, Лия, одна сплошная глупость! И вранье! Подлое, наглое, расчетливое вранье, Резник, — он снова назвал ее так, очевидно пытаясь раздраконить. — Семья не врача, не бизнесмена, семья террористов! Ух! Как звучит, да? Вся моя жизнь — ложь. Тринадцать лет жизни без единого слова правды. Я жил с ней, я с ней спал, целовал по утрам, уходя на работу, обнимал ночами, согревая. Любил её так, как не любил никогда и никого. Когда она умерла — с ней умерла часть меня. Лучшая моя часть, Лия. Или я так думал…

— Я ведь всегда был таким, — продолжал он мёртвым тоном, глядя в стену над её головой. — Не мог пройти мимо раненого животного — подбирал, лечил, выхаживал. А в драках легко мог выбить противнику зубы или сломать ребро. Без малейшего сожаления. Четко зная, как сделать больно. Я чувствую удовольствие, когда вижу спасённую жизнь, когда проходит успешно сложная операция, когда мои руки уверенно вскрывают человека и возвращают его к жизни. Но при этом, Лия, я с тем же спокойствием могу и сломать кости. Нет, не радости не чувствую, не удовольствия, но и отвращения не испытываю. Я ломал тебе кости — и не чувствовал стыда или сочувствия. Только знал, где ударить, чтоб было максимально больно, но, чтобы ты не умерла от шока. Точно и аналитически.

Женщине стало зябко от этих слов, но она упорно молчала, давая выговориться до конца.

— Но при этом, когда ты первый раз пришла в мой кабинет — вся в синяках, еле держась на ногах, — мне хотелось убить самого себя за это. С Алисой... эта моя особеннность отступала, засыпала, замирала. Она улыбалась мне и я почти верил, что нормальный, что меня можно любить. А она врала мне в лицо. Говорила, что любит… Лия, я как конченый идиот учил её языку. Каждый вечер. Смеялись над её акцентом, над моими ошибками в немецком. А ночью на русском шептал, что люблю. Даже не признавшись ещё в глаза, каждую ночь говорил ей об этом. Думал, что она спит и не слышит. А она… всё понимала. И молчала. Каждый день, каждый месяц, год за годом…. Ложь о семье, ложь о себе… наверное, ложь и о нас…. Я теперь вообще не знаю — любила ли она меня, хоть немного. Или же я, наша семья, наши девочки — все это было частью ее плана. Ее идеи, сути которой я даже не понимаю…

— Не обязательно, — ответила Лия. — Ты не думаешь, что она врала, потому что боялась?

— Меня? — Вадим отшатнулся от нее и побледнел. Сама того не зная, Лия ударила по самому больному месту и вдруг отчетливо поняла это. Перед ней сидел человек, который всю свою жизнь боялся самого себя — того, на что способен, того, что может выключить эмоции, как выключатель, и сделать больно без единого угрызения совести.

— Нет, — покачала головой. — Не тебя. Ты не зверь, не психопат и не садист. Ты умеешь отключать эмоции, когда этого требуют обстоятельства, но при этом умеешь и любить. Именно поэтому ты высококлассный врач, хирург. Именно поэтому ты добиваешься успехов в бизнесе и делах — по-другому этого не сделать. Но ты — нормальный. В отличие от ее отца… Вадим, что ты знаешь о жизни женщин на Кавказе? — спросила она очень тихо, глядя на свои руки. На старые, очень старые шрамы, которые едва заметно портили тонкую кожу.

— Да почти ничего… — он тяжело опустился напротив нее на кровать. — Отголоски. Громкие дела за последние годы. Сам старался с ними никогда не контактировать, хотя пытались…. Особенно чеченцы. Пришлось осадить.

Лия едва заметно кивнула.

— Когда я там жила…. Всего три месяца, Вадим…. Но этого хватило, чтоб меня поломало. Все что я знала, все, что любила, все, что мне было дорого — там теряло всякий смысл. Я никогда не была там личностью — только вещью. Любимой… вещью, — она зажмурилась, впуская в память Ахмата. Его руки и его губы, его слова любви, его звериные эмоции. — В этом же положении были и мои сестры…. Сестра моего…. — она запнулась, — мужа… тюремщика… даже не знаю… она была яркой и независимой, но, Вадим, она тоже была всего лишь имуществом. Дорогим и ценным ресурсом, хоть сама толком не понимала этого. И с каждым годом, я вижу это, ситуация становится всё хуже. Женщины там всё больше загоняются в угол — традиции, религия, нищета. Но начало этому было положено как раз в девяностые. Когда ваххабизм хлынул с деньгами из-за границы, когда старые адаты смешались с новым фанатизмом. Если Рустем Юсупов был фанатиком, ультрарелигиозным ваххабитом… Жизни Амины и Мадины я не завидую. Что-то мне подсказывает, что я не видела и сотой доли того, через что прошли они. Добавь к этому войну… постоянный ужас… огонь… бомбёжки… Смерть рядом каждый день. Бежать некуда — отец решает, брат решает, муж решает. А если ты девочка, дочь командира — ты ещё и трофей, символ. Тебя прячут, воспитывают в строгости, готовят к «правильной» жизни. Или к джихаду…

Вадим осторожно задел ее за руки, взял в свои большие ладони и провел большим пальцем по старым шрамам.

— Это… он… тебе оставил? — синие глаза загорелись яростью.

— Нет, — показала головой Алия, — это мои родственники. Ахмату…. Ему нравились мои руки…. Он не хотел их портить… Это дядя…. Братья…. Тетки….

— Женщины? — удивился Вадим.

— А что тебя удивляет? Они тоже часть системы. Кто-то ломается и умирает — в горах много места — похоронят. Кто-то борется и умирает. Или убегает, как я…. а кто-то…. приспосабливается, Вадим. Как Ильшат, Джейран, Патимат, Халима…. Они даже остались довольны своей жизнью — сытой, спокойной… а таких как я считали одержимыми шайтаном.

Лия замолчала, глядя на их сплетённые пальцы. Воспоминания накатывали волной — запах дыма, крики, руки женщин, которые должны были защищать, но вместо этого наказывали.

— В лагере Аль-Холь именно женщины создали полицию нравов, — продолжила она тихо. — «Хисба» называли. Чёрные одежды, плётки, камни. Они ходили по палаткам, проверяли, правильно ли хиджаб, не красится ли кто, не говорит ли слишком громко. И именно они наказывали непослушных — били, унижали, иногда до смерти. Мужчины воевали, а женщины охраняли «чистоту». Потому что знали: если не они — то их самих накажут. Или просто потому, что поверили. Власть — сладкая вещь, даже если она над своими же.

Вадим молчал. Пальцы его всё гладили шрамы — медленно, бережно, как будто мог стереть их со временем.

— Я видела те немногие фотографии Алисы, что есть, — продолжила Лия, — с матерью, в университете, на выставках, на биатлоне…. Вадим, нет ни одной, где она с покрытой головой, в платке. Ни единой. Да, она всегда была одета скромно, да, судя по вашему дому, в детстве она жила в типичной восточной семье, но она сбросила с себя платок. Ты сам говоришь, что жили они не богато — скорее всего мать перебивалась временными заработками, боясь устроится на работу официально. Не думаешь ли ты, что не Юсупов перевез ее в Германию, а они сбежали туда от него? Обе. Мать и дочка сбежали от ужасов войны и от ужасов жизни с религиозным фанатиком. Может быть тогда, в 1995, затерявшись при штурме, они не вернулись к Юсупову, а бежали от него?

Громов молчал, продолжая только гладить ее руки. Теперь движения стали другими, медленными, растирающими, согревающими.

— Она никогда не говорила об отце… О маме — да. Любила ее сильно. Говорила, что мама — очень добрая была женщина, что она с трудом перенесла ее смерть. Но об отце…. Никогда. Только сказала, что не помнит его и все. Лия, я ведь даже… не проверял ее. Хотя, наверное, должен был….

— Мало кто, Вадим, — вздохнула Лия, — хочет вспоминать это. Здесь я Алису хорошо понимаю. Хочется забыть этот кошмар, который приходит к тебе ночами. Хочется начать все с начала. Жить. Любить. Там, в Германии, возможно впервые в жизни она обрела себя, как и моя сестра. Научилась ценить себя. Научилась быть независимой и не жить по чужой указке. Встретила тебя. Полюбила. Вадим, представляешь ты себе, какой смелостью нужно обладать, чтобы ради любимого человека вернуться в страну, с которой связаны только ужас и мрак? Разве она за эти 11 лет вашей жизни хоть раз давала повод усомниться в себе? Она была плохой матерью? Нет. Я видела, как Маргаритка работает в мастерской — Алиса учила ее, помогала ей, наставляла и помогала таланту дочери. Вадим, Марго — талантлива, как и ее мама. Не смей закрывать перед ней эти двери. Никогда не смей. Ади унаследовала ее красоту и твой язвительный характер — огонь, а не ребенок. И эти дни они снова чувствуют, что ты их оставил. Ни Алиса не в ответе за своих родителей, ни тем более, твои девочки. Они только-только начали открываться тебе, не запортачь это, Вадим. Прошу тебя!

Он только кивнул, угрюмо молча.

Алия встала с кресла. Хотела забрать свои руки, но Вадим удержал, вставая вместе с ней.

— Останься…. — они оба даже не были уверенны, что услышали его просьбу. Очень тихую.

Лия замерла.

Громов осторожно поцеловал ее пальцы, каждый едва заметный шрам, не страстно — желая залечить, убрать. А затем притянул ее к себе, заглянул в глаза.

— Прости меня, Лия. Прости за все, что сделал с тобой. Прости за то, что ворвался к тебе тогда, как свинья и урод. По сути — я ведь действительно урод, отклонение в природе. Но я правду тогда сказал — схожу с ума из-за тебя, непостижимая женщина. Ты меня раздражаешь, доводишь до бешенства, удивляешь…. И сводишь с ума, Лия….

Он осторожно коснулся губами ее губ, так, чтобы остановиться по малейшему ее движению. Лия не останавливала. Знала, что это нужно им обоим — сбросить пар, разрядиться, успокоиться. Они упали на постель — не резко, а плавно, он подхватил её на руки, уложил под себя, но не наваливаясь всем весом. Опирался на локти, глядя сверху — глаза в глаза, дыхание в дыхание. Футболка её задралась, его рубашка расстегнулась — пуговицы разлетелись сами собой, когда она потянула ткань.

Губы его нашли её шею — целовали медленно, от мочки уха вниз, к ключице, оставляя горячие следы. Лия выгнулась навстречу, пальцы её скользнули по его спине, по мышцам, напряжённым от сдерживаемого желания. Он стонал тихо — в её кожу, когда она царапала ногтями, когда прижималась бедрами к его.

Одежда исчезла быстро — не рвали, но снимали жадно, как будто она жгла. Кожа к коже. Его ладони — большие, тёплые, знающие — гладили её грудь, бока, бедра. Пальцы нашли самые чувствительные места — медленно, точно, как хирург, но с такой нежностью, что Лия задохнулась от удовольствия. Она отвечала — руками, губами, всем телом: целовала его грудь, шею, плечи.

Когда он вошёл в неё — медленно, осторожно, глядя в глаза — оба замерли на миг. Дыхание сбилось. Мир сузился до них двоих: до жара, до ритма, до тихих стонов, которые уже не сдерживали. Он двигался — глубоко, уверенно, но не торопясь, запоминая каждую секунду. Она подхватывала его ритм, двигалась с ним в одном дыхании.

Она закричала, вцепившись в его плечо, закусив тонкую, чуть солоноватую кожу, чтобы не перебудить весь дом. Он прижал её крепче, шепча что-то бессвязное, нежное. А потом сам — с её именем на губах, уткнувшись в её шею, дрожа.

Не отпуская, не давая пошевелиться, переплетаясь с ней всем телом.

Лия устало закрыла глаза, вдыхая запах Вадима, его тепло, его силу и желание. Двигаться не хотелось.