Сокол

57

— Ты умер и я умерла с тобой….. во что я превратилась, Андрей? Чем я стала? Я не могу любить, не могу привязываться, я не могу даже думать ни о ком, кроме тебя…. Я вижу тебя во снах и только тогда я счастлива… в каждом мужчине я ищу тебя, не нахожу и снова и снова бегу… Андрей…. Что мне делать с этим? Как жить? Как отпустить тебя? — Слёзы катились — горячие, по холодным щекам, падали на снег.

— Меня разрывает на куски, и я ничего не могу с этим сделать… Я оттолкнула маму — потому что не выдерживаю её боли, её взгляда, который видит меня насквозь. Оттолкнула Зару — потому что она напоминает о том, что было. Почти не общаюсь с Кристиной — у неё семья, дети, счастье, а мне физически больно на это смотреть… Андрей… я предала двух малышек, которые мне доверились. Я… решила отомстить ни в чём не виноватому ребёнку — забрать у него отца, единственную память… Убила человека …. Кто я теперь, Андрей?

Она задохнулась — рыдание вырвалось наконец, громкое, раздирающее.

— Если бы мне семь лет назад сказали, что мной заинтересуется урод из администрации — меня бы в дрожь бросило. А теперь… думаю — почему нет? Почему не использовать? Я слышу свист пули над ухом — и жалею, что она прошла мимо. Я спасаю людей не потому, что это призвание, а потому что… ищу смерти. Быстрой, неожиданной. Чтобы всё кончилось. Я только сейчас, едва не потеряв Ади, поняла, что ощущает мама все эти годы… А мне было всё равно… Что мне делать? Может… просто закончить это? Приехать домой, взять таблетки, запить водкой? Уснуть — и проснуться с тобой?

Ее голова касалась могильного камня, но холода Лия не чувствовала. Не замечала времени и опустившейся на кладбище вечерней тьмы. Из нее лился яд, который отравлял ее долгое время и который она никак не могла выплеснуть из себя.

— Прав Вадим, тысячу раз прав, я не умею любить… я не умею давать…. Я могу только брать… я боюсь любви… потому что боюсь оказаться не идеальной, снова брошенной. Им всем, Андрей, нужна моя сила… а кому будет нужна моя слабость? Если я перестану быть сильной, если хоть кто-то увидит меня другой…. Такой, как видел ты… нужна ли я буду такой? Сломанной и слабой… такая я не нужна никому…. Понимаешь? Никому….

Она закрыла лицо руками, не ощущая как промокли брюки, как холод крадется по мышцам, как начинает болеть колено. Отчаяние — густое и тяжелое как патока — полностью завладело сознанием. И боль от осознания того, что ее настоящую — маленькую, хрупкую девушку — никто и никогда не знал.

В памяти снова и снова возникали моменты счастья — Андрей несет ее на руках к машине, обнимает в квартире в Астрахани. Не боится ее слез, смеется над ее страхами. Моменты, где она была собой, той своей частью, которую никому не показывала уже долгие семь лет. И вдруг поняла, что устала. Смертельно устала быть сильной. Что хочет закрыть глаза и спать, спать…. Спать.

Тяжелый удар обрушился на ее голову. Перед глазами сначала засветило белое марево, боль пронзила основание черепа, растеклась горячей волной по позвоночнику, а после — пришла полная тьма.

Сознание вернулось рывком. Болью во всем теле — особенно в голове. Холодом, пронзившим ее насквозь. Непониманием, почему она не может произнести ни единого слова — только тихий стон.

Её тащили — грубо, безжалостно, за волосы: пальцы чужой руки впились в корни, тянули назад, голова запрокинулась, снег хрустел под спиной, царапал кожу через ткань. Мир плыл в темноте осеннего вечера — или уже ночи? — смутные очертания могил мелькали по бокам: кресты, памятники, вазы с засохшими цветами, всё в белом снегу, как призраки. Яркие пятна далёких фонарей на аллее — жёлтые, размытые, как в тумане, — то приближались, то удалялись, пока её волокли по тропинке, подальше от главной дороги, вглубь кладбища, где тише, где никого нет.

Вдали послышался гудок поезда — они свернули с тропинки в самую тихую и глухую часть, надежно укрытую от глаз людей лесом и темнотой. Лия попыталась дернуться, застонать, но липкая лента на губах надежно скрыла все ее звуки. А нога, больная нога, тащилась по мерзлой земле в неестественном положении. Любая попытка пошевелиться простреливала острой болью. Лия чувствовала каждую яму на дороге, каждую рытвину — до слез боли перед глазами.

В темноте леса и далёких огоньках железной дороги — красных, мигающих, — она даже не видела того, кто тащил её: только силуэт, тяжёлое дыхание, грубые руки в перчатках. И только когда он швырнул её на одну из могил — резко, без церемоний, спиной на холодный камень, — крошечный язычок огня из зажигалки осветил знакомое угрюмое лицо: чёрная борода, чёрные глаза, глубокий след от ожога по всему лбу — рваный, красный, свежий, осунувшиеся черты лица, дешёвая одежда — куртка, свитер, всё простое, но в глазах — ненависть.

Ужас, первородный и отчаянный, затопил Алию изнутри — Адама она узнала моментально.

Он неторопливо закурил, затянулся и присел перед ней на корточки.

— Узнала, да?

Лия тяжело дышала, не в силах пошевелиться. Холод и страх намертво сковали все тело.

— Ну вот и все, — сказал он. — так и знал, что рано или поздно ты сюда притащишься…. Осталось последнее дело….

И женщина вдруг чётко осознала — он прав. Помощи ждать неоткуда. Вечер, почти ночь, кладбище поздней осенью — ни души, ни машин, ни случайных прохожих. Даже если кто-то пройдёт по главной аллее — не услышит, не увидит. Адам спокойно достал из кармана тонкий нож — длинный, острый, сверкнувший в тусклом свете далёких огней, как улыбка смерти.

Резко, не церемонясь, схватил Лию за волосы — боль пронзила голову, она выгнулась — и поставил спиной к себе, открывая беззащитную тонкую шею. Лезвие коснулось кожи — холодное, лёгкое, но она почувствовала, как по спине побежали мурашки.

— Ты опозорила род и уничтожила его, — тихо сказал он ей в ухо, дыхание его обжигало кожу. — Ты заслуживаешь смерти, чтобы смыть наш позор. Честь требует крови.

Лия закрыла глаза, ожидая боли, но слышала только молитву на арабском.

А потом вдруг глухой щелчок, быстрый и точный. Державшая ее рука дернулась, больно задев шею, по которой побежала тонкая струйка крови, а после обмякла и разжалась.

Она захрипела, забилась и обернулась, с ужасом глядя на распростертое тело, бьющееся в предсмертных конвульсиях.

— Не пиздеть надо, а убивать, если решил, — раздался рядом знакомый голос, из тени деревьев вышли три фигуры.

— Не… — прохрипел Адам, кровь пузырилась на губах, рука его тянулась к шее, где была аккуратная дыра. — уби…. Нужен….

— Нет, — холодно ответил Вадим, подходя ближе, не отрывая взгляда от умирающего. — Не нужен.

И нажал на курок второй раз — спокойно, точно, навсегда закрывая этот вопрос. Голова Адама дёрнулась — раз, и замерла. В голове появилось ровное, аккуратное отверстие — кровь потекла тонкой струйкой по снегу.

Лия дёрнулась — от выстрела, от всего — тело её тряслось, слёзы хлынули снова.

— Артем, приберись тут, — велел Громов второй фигуре, убирая оружие в кобуру — спокойно, как будто это была рутина. И присел перед Лией как за минуту до этого Адам.

— Что, — вздохнул он тяжело, глядя на неё сверху вниз, на её бледное лицо, на кровь на шее, на слёзы, что катились по щекам, — опять, да?

Горячие пальцы его — грубые, но осторожные — с силой содрали пластырь с её губ: кожа вспыхнула болью, но воздух наконец ворвался в лёгкие — резко, прерывисто.

— О боже… — Лия задыхалась, кашляя, слёзы лились безудержно, голос её был хриплым, еле слышным от ленты и страха. — Боже мой… он… жив… Жив…

— Был, — спокойно поправил Вадим, не отводя глаз, наблюдая, как Волков и его водитель — молчаливые, профессиональные — быстро разворачивают чёрный полиэтилен, оборачивают тело Адама, убирая следы: кровь в снегу засыпают свежим, оружие прячут. — О чём я тебя предупреждал.

— Ты сказал, что он… он сгорел, — задыхалась Лия в слезах, пытаясь сесть, но руки за спиной — стянутые строительной стяжкой — не давали, запястья жгло от пластика, впивающегося в кожу.

— Я сказал, что опознание трупов еще ведется. И просил тебя не ездить без охраны, Алия! — он не спешил освобождать ей руки. — Но как всегда, ты никого не слушаешь кроме себя, — зло прошипел Громов.

Лия не ответила, тяжело дыша, задыхаясь от пережитого ужаса.

— Как… как ты понял, где я?

Громов фыркнул.

— Ты ж гордая. Мой подарок даже в руки не взяла… новый телефон, — пояснил на недоуменный взгляд, — так и оставила в комнате. А на старом я тебе давно программу слежения установил. Еще когда он мне только в руки попал.

— За… зачем? — прошептала Лия.

— На случай, если ты сбежать из-под моего крыла решишь, — пожал плечами Громов и сел на поваленное дерево. — Артем…. я там свежую могилку видел…

— Да, — согласился Волков, — туда и положим. Какая разница, один там труп или два будет.

— Вадим… — прошептала Лия, — помоги мне… руки….

Громов не пошевелился на своем месте, наблюдая, как уносят труп Адама.

— Вадим… — снова позвала Лия, — руки…

— А зачем? — вдруг спросил он, поворачиваясь к ней.

— Что, зачем? — она шмыгнула носом.

— Зачем тебе руки освобождать, Алия? — приподнял Громов бровь. Холодно и равнодушно.

Лия замерла, не поверив своим ушам.

— Громов… ты в своем уме? — от холода ее начинало трясти.

— Я в своем, Лия. А ты? Я просил тебя не уезжать? Просил. А ты что сделала? Забила на мои слова, на мое предупреждение, на мою просьбу.

— Громов! Ты сейчас отношения выяснить решил? — она дернулась всем телом, — Здесь?

— Почему нет? — ответил он тихо, спрыгнув с дерева и снова присев на корточки перед ней — близко, глаза в глаза. — Хорошее место. Как раз для тебя. И могила Андрея недалеко — можешь поговорить с ним, если хочешь. Он-то тебя всегда понимал лучше.

— Вадим… — она старалась успокоиться, но получалось не очень, — прошу… мне холодно….

— Знаю. Не май месяц. Только сама подумай: я сейчас перережу тебе стяжки, возьму тебя на руки и донесу до машины — у тебя, похоже, нога сломана. А дальше что? Через месяц ты опять сбежишь и снова найдешь неприятности, снова подставишь свою шею под топор? И снова, Лия, и снова, и снова.

— Вадим…

— Заткнись и слушай, иначе я снова тебе рот заклею! И снова, Лия все, кто тебя любит будут ночей не спать, снова ждать, надеяться, что у тебя хоть остатки совести проснутся и ты позвонишь…. Снова ложные надежды, боль, страх. Снова твоя мама будет плакать, у Всеволода начнутся проблемы с сердцем. Я никогда, слышишь, Лия, никогда больше не подпущу тебя к моим девочкам — пусть они лучше тебя сейчас потеряют, чем несколько раз. А сам я буду сильнее и сильнее уходить в работу, чтобы хоть как-то забыть тебя, гребанная эгоистка. Не думать, умрешь ты или выживешь!

— Громов… — Лия не могла поверить, что все это происходит с ней, дернулась, стараясь освободиться и застонала — стяжки впились в кожу сильнее.

— Открою тайну, Лия, — холодно продолжал Вадим, — я встречался с твоей мамой несколько раз. Она сама нашла меня, когда тебя в СИЗО посадили. Приехала в больницу, ворвалась ко мне в кабинет. Кричала, плакала, умоляла… сильная женщина.

У Лии задрожали губы.

— Потом я сообщал ей о ходе дел… ты-то ведь не сподобилась…

— Я не хотела, чтобы она волновалась!

— Ты не хотела, чтобы она вообще существовала, Лия! Она — твоя мать! Как же мне хочется сейчас тебя снова покалечить! Вбить в твою дурную голову основы жизни! Не доходит через слова, может через задницу дойдет! Но нет, ты только окрысишься. Снова сравнишь меня, бездушного урода, с Андреем. И снова я проиграю.

— Вадим…

— Заткнись, я сказал. Плевать, Алия. Тебе плевать на всех нас. На то, что я люблю тебя, что ночь не спал, отслеживая все твои перемещения. Видел, что ты поехала сюда, хотел поговорить, когда выйдешь — тебе нужно было побывать на могиле. Но прошло несколько часов, а тебя все не было. Срать ты хотела даже на свою ногу, которой противопоказано столько времени на холоде быть. Так вот, любимая, время любви и нежности прошло. Хочешь умереть — умрешь. Сегодня ночью обещают минус десять. Ты просто замерзнешь здесь. Тихо уснешь и не проснешься. А твое тело я отнесу на могилу твоего мужа — там и будете вместе лежать.

— Вадим, — Лию затрясло так, что зуб на зуб не попадал, — ты не сделаешь…. Нет…

— Проверим, Лия? Лучше так, чем снова замкнутый круг начнется. Лучше хоть какая-то определенность для всех, чем постоянные качели: вернешься или нет, погибнешь или выживешь… Ночи без сна, нервные срывы…

— Вадим…. — слезы катились по щекам, — я не верю…

Громов только приподнял одну бровь.

— Это убийство, Вадим…

— Да. Это эвтаназия, Лия. Ты получишь то, к чему так стремилась все эти годы. Вместо жизни — получишь смерть.

— Ты просто бесишься, что я не с тобой… что не люблю тебя!

— И это тоже. Считай, что оскорбила гордость собственного вибратора, и он тебе мстит. Ах, да, Лия, у вибраторов-то нет гордости. Они ж только вещи. Как я… использовала и выбросила на помойку. Интересно, большая у тебя коллекция?

— Вам можно, а нам женщинам — нет? — от злости и холода ее голос срывался, охрип.

— Поговорим о женской эмансипации? В принципе, почему нет. Скоротаем время.

— Вадим… я ног не чувствую…. — простонала она.

— Да, начинается онемение нервных окончаний, — ответил он спокойно, как врач на лекции, голос ровный, профессиональный, но в нём сквозила горечь. — Не переживай, процесс неприятный, но довольно быстрый — при такой температуре, с мокрой одеждой и без движения, организм сдастся через час-два. Сначала периферия: ноги, руки — кровь оттекает к центру, чтобы защитить сердце и мозг. Кожа бледнеет, холод жжёт, потом онемение — как анестезия, боль уходит. Ты уже не чувствуешь пальцев? Хорошо. Дальше — озноб сменится апатией: захочется спать, мысли замедлятся, станет тепло — обманчиво, приятно. Сердце сбросит ритм, дыхание замедлится, давление упадёт. В разговоре все пройдёт легче — отвлечёт от боли. Я поэтому и здесь — посижу, поговорю. Отвлеку тебя разговорами. Как врач — знаю, что одиночество в такие моменты хуже всего.

Лия задохнулась — слёзы катились по щекам, горячие на холодной коже, дыхание прерывалось.

— Мне больно…

— Нам тоже. Мне, девочкам, Наде, Всеволоду, Зареме…. Ты хотя бы не одна сейчас. Подумай хорошо, Лия, сколько всего у тебя есть… сколько людей тебя любят, даже такую. Сильную и гордую, пусть со своими тараканами, пусть несовершенную…

— Вам всем моя сила нужна… только она…. — прохрипела Лия.

— Сила? — Вадим сел рядом с ней прямо на холодную землю. — Хочешь расскажу тебе, как я умудрился в тебя влюбиться? Не тогда, Лия, когда ты терпела мои пытки. И не тогда, когда грубила мне в кабинете. Не тогда, когда пыталась спасти моих девочек, не тогда, когда гордо задирала нос. Я влюбился как мальчишка в то утро, когда пришел ставить тебе антибиотики. Когда увидел тебя в кровати — чуть раскрасневшуюся от сна, любящую. Когда ты показала, пусть во сне, пусть не для меня — насколько нежной и беспомощной ты можешь быть. И две недели, пока ты принимала эти обезболивающие, я приходил каждое утро. Стыдился этого, не мог потом посмотреть тебе в глаза, избегал, надеясь, что наваждение спадет. А оно все не спадало. Ловил…. Лия, крал мгновения, которые мне не принадлежали. Удар, который ты мне нанесла кружкой — ничто по сравнения с тем ударом, который я получил, узнав, насколько ты меня презираешь. И понял, что все рвано буду за тебя бороться. Ревновал, бесился, психовал. Видел тебя насквозь, и все равно любил. Даже монстры, Лия, умеют любить.

Алия плакала, плакала навзрыд. Прижалась к мужчине, пряча лицо у него на груди.

— Обними меня… пожалуйста….

Он молча повиновался.

— Прости, Вадим… прости меня…. Мне так было страшно…. Я видела как ты любил Алису, Вадим, я завидовала ей…. внушала себе, что ты всего лишь ищешь замену…

— Я же сказал тебе, что не нужна мне замена, — прошептал он в её волосы, перебирая светлые пряди пальцами, и на руку женщины капнуло что-то горячее. — Мне ты нужна. Со всеми своими тараканами — они составят хорошую компанию моим. Алису я оберегал — она была первой любовью, Лийка. Но только ты знаешь всю черноту моего нутра — прочувствовала на себе. А я — твоего. Люблю до такой степени, что готов на преступление пойти ради тебя. Только чтобы ты наконец жить стала. Не существовать, Лия, жить. Любить, смеяться… Хочешь — езжай к своему Свену! Будь с ним счастлива, но будь, Лия. Вернись к маме, к семье… — Она подняла голову и посмотрела в его бледное лицо.

Он обхватил её руками — крепко, но нежно, прижимая к себе всем телом, как будто хотел передать своё тепло, свою жизнь через кожу. Коснулся холодных, посиневших губ — сначала легко, осторожно, как боялся сломать, потом нежно и одновременно горячо, сильно, открывая ей рот, проникая в неё языком — требовательно, но с той отчаянной нежностью, что бывает только когда боишься потерять навсегда. Заставляя принять себя — полностью, без остатка, без стен, без бегства.

И Лия вдруг поняла, что больше не может не отвечать. Потому что больше нет сил на глупое сопротивление тому, что давно жило в ней: его смех, его язвительность, его наглость, его уверенность в себе.

— Вадим… — прошептала ему в губы. — Я …. Домой хочу…. с тобой... не нужен мне Свен.... мне вы нужны... ты, девочки... мама... я как во сне жила....

Он одним движением перерезал стяжки и поднял ее на руки.

— Поехали домой.

К машине почти бежал, понимая, что довел ситуацию до крайности. Быстро посадил ее назад, растирая руки и ноги. Достал из куртки фляжку.

— Пей! — в рот Лии полилась обжигающая, огненная жидкость — она закашлялась. — Хорошо….

Артем на месте водителя скептически покачал головой, понимая, что у его начальника точно не все дома.

Лия захмелела сразу. Мысли начали рваться, голова закружилась.

— Громов… — он сел рядом, и ее голова упала ему на грудь.

— Что?

— Это вообще нормально, влюбиться в психопата?

— Нет. Зато не скучно, — тихо засмеялся он.