Сокол

23

Несколько дней погода радовала редким для конца сезона поздним бабьим летом. Воздух был тёплым, плотным, наполненным сладковатым запахом прелой листвы и сухой травы. Лёгкий ветер едва касался щёк и приносил аромат нагретой хвои. Деревья в саду уже обнажили ветви, и последние листы лежали под ними мягким хрустящим ковром, который поддавался под ногами тихими сухими звуками.

Солнце стояло высоко и заливало светом пушистые туи, делая их ещё гуще, насыщеннее. На водной глади небольшого пруда дрожали золотые блики, и от воды тянуло свежестью, в которой смешивались запахи сырой земли и холодных камней по берегам. К пруду вели извилистые дорожки, вымощенные гладким серым камнем. Камень нагревался за утро, и от него поднималось сухое тепло, обволакивающее щиколотки.

По этим дорожкам стремительно носилась Адриана. Её смех резал воздух звонкими трелями, а тонкие шаги оставляли после себя едва заметную дрожь в опавшей листве. Она взмахивала руками, крутилась, поднимала в воздух сухие лёгкие листы, и те летели вокруг неё, как живые, подчиняясь её бегу.

А в дальней части парка, где густые заросли кустарника скрывали уголок от посторонних глаз, стояла деревянная беседка. Тень от неё ложилась прохладными пятнами на землю, и внутри царила тишина, наполненная запахом древесины и тонкой горечью высыхающих трав. Именно здесь нашла себе укрытие Маргарита.

Первый раз Лия заметила даже не саму девочку, а скорее отблеск света на золотистых как у отца волосах. Она сидела в глубине беседки, в тени, которую прорезали лучи, такая тихая и незаметная, словно часть ландшафта, одна из скульптур, украшавших парк. На неровные шаги, как показалось Алие, девочка даже головы не повернула. Сама Лия тоже сделала вид, что не заметила ребенка — спокойно и размеренно прошла мимо. Но спиной ощутила пристальное внимание выразительных карих глаз, устремленное в ее спину.

На следующий день, Лия снова прошла по этой же дорожке, и снова уловила внимательную заинтересованность девочки. Однако вечером, когда столкнулась с ней на кухне, та ни словом, ни жестом не пошла на контакт.

Пройдя через мостик над ручьем, женщина остановилась, переводя дыхание и крепко задумалась. Все пять дней она сама, подтверждая свой позывной, как сокол наблюдала за семьей Громова. Адриана, как и говорила Галина, вела себя более открыто. И с отцом, и с остальными. После того, как Лия свистнула во весь дух в парке, девочка от восторга даже повизгивала. Она и сама снова и снова, с небывалым для трехлетнего ребенка упорством, пыталась сделать тоже самое. Выходило не очень, она злилась, топала ножками, ругалась, однако упрямо продолжала свои попытки. Незаметно для самой девочки Лия умело выводила её на разговоры. Она всё яснее убеждалась в том, что развитие ребёнка опережает обычные возрастные рамки. Адриана говорила чисто, не коверкала слова, легко связывала фразы, свободно рассуждала, задавала вопросы. Её словарный запас был богат для трёхлетнего возраста. И при этом всё её мышление упорно вращалось вокруг сказок о принцессах.

Лию не оставляло тяжёлое, липкое ощущение, что кто-то целенаправленно внушал девочке мысль о её исключительности. Образы избранности и предназначения вплетались в её речь слишком устойчиво. Адриана искренне верила в то, что она — единственная и неповторимая принцесса, достойная самого лучшего принца. В её представлениях этот принц клал к её ногам целые королевства. Она жила в выдуманном мире, где всё существовало ради неё.

Галина в один из спокойных дней тихо рассказала Лие и о ссоре между девочками, что никогда еще до этого не видела Маргариту в таком бешенстве: девочка разорвала рисунок на мелкие части, с необузданной яростью, тем более страшной, что почти абсолютно молчаливой. А после разговора с отцом, который едва сдерживался — замкнулась еще сильнее, все свободное от занятий время пропадая в саду, в своем крошечном укрытом от посторонних глаз уголке.

— К беседке примыкает маленькое помещение, — поделилась Галина с горечью. Она машинально сцепила пальцы, и костяшки побелели. — Там раньше была гончарная мастерская Алисы Витольдовны… А потом Вадим Евгеньевич закрыл её на ключ, и больше никто туда не заходил. И вот после… того ужаса, — она так и не смогла произнести слово «похищение», — Марго там едва ли не жила. Даже ночью туда сбегала… Хозяин ругался, уговаривал, говорил с ней долго, потом запретил туда ходить… А её всё равно туда тянет.

— Там место ее матери, — фыркнула Лия, — как вообще можно запретить девочке там бывать?

— Там много инструментов, о которые она пораниться может…. — попыталась смягчить Галина. — Острые ножи, тяжелые гончарные круги. Там темно и сыро сейчас…. И закрыто накрепко….

Лие захотелось громко выругаться, высказав все, что она думает о Громове. А набралось этих дум не мало. Последние дни они почти не пересекались в доме: на работу он уезжал рано, а когда возвращался, Лия сама уходила к себе в комнату, стараясь не попадать на глаза хозяину. Ужинала или раньше его возвращения, или серьезно позже — Лариса оставляла ей еду в холодильнике, зная, что Лия спуститься когда дом затихнет. Но еще больше ее вдруг удивило то, что он сам, казалось, стал избегать встреч с ней.

Однажды они столкнулись в парке случайно. Тропинка была узкой, уйти в сторону оказалось сложно. Он быстро поздоровался, коротко кивнул и прошёл мимо. Он не сказал ни слова больше, не позволил себе ни одного привычного резкого замечания. Его шаги удалялись быстро и глухо, он не посмотрел ей в глаза ни на мгновение.

То же повторилось и в доме. В коридоре, где свет падал полосами из высоких окон, они разошлись на расстоянии вытянутой руки. Он снова ограничился кратким приветствием и сразу прошёл дальше. Его плечи были напряжены, движения резкими, закрытыми.

В больницу на осмотр ее так же привез водитель, однако принимал уже только Павел, Вадим даже из кабинета не вышел.

Это с одной стороны радовало Лию — по крайней мере Громов больше не раздражал, с другой стороны — озадачило — слишком уж такое поведение было странным.

Впрочем, задумываться над тараканами своего тюремщика женщина хотела меньше всего. Голова болела совсем о другом. И о других. Мысли о здоровье Всеволода не давали покоя. Муратова старалась по максимуму держать руку на пульсе, но Шилов поставил между ней и стариком мощную стену, через которую просачивалось минимум информации. Вроде из кризиса Резника вывели, но ничего большего о нем Лия не знала. Мучилась, внутри все болело, но она вынуждена была только ждать. Снова ждать. Ждать, пока хоть что-то сдвинется с места, ждать, пока Артем даст о себе весть.

А вестей так и не было. Или же Громов не считал нужным ей их передать. И Лия вдруг поймала себя на том, что почти мечтает увидеть огромную фигуру альбиноса на пороге этого мрачного, хоть и светлого дома.