Сокол

3

В лагере Лия мгновенно потеряла всякий интерес к журналистам; время растянулось в бесконечную череду задач, и она перестала считать часы. Сначала разгрузка: ящики с антибиотиками, мешки с детским питанием, коробки с бинтами и шприцами выгружались под палящим солнцем, пот стекал по спине, песок лип к влажным рукам. Каждый контейнер требовалось проверить, подписать, пересчитать, а затем оттащить в склад под навесом из брезента, где уже толпились женщины в хиджабах с детьми на руках.

Затем документы: бесконечные формы на трёх языках, печати, подписи, споры с координатором ООН о количестве доставленных продуктов. Конфликты вспыхивали на ровном месте: сирийка кричала, что её ребёнку не дали молока; иракская вдова требовала отдельную палатку; девочка-подросток в никабе пыталась пронести нож, и охрана оттащила её в сторону.

Алия бегала между пунктами, голос охрип, платок сбился с головы. Даже кофе, который принёс ей Свен — в потрёпанном термосе, горячий, горький, с привкусом пластика, — она выпила залпом, не поднимая глаз. Он стоял рядом, высокий, в пыльном бронежилете, с усталыми глазами, и просто молча смотрел. Потом вздохнул — тихо, неслышно — и ушёл, не сказав ни слова.

Лия была ему благодарна за это.

И все же внутри груди невольно кольнуло. Он сразу как приехали занялся приемом пациентов, осмотром медицинских палат, разговорами с местными врачами, но все же нашел минуту дойти до нее. Не потому что беспокоился о делах, а потому что беспокоился о ней. А может — скучал.

В сущности, Свен был хорошим человеком. Лия знала это лучше других: спокойный, надёжный, с тёплыми руками и голосом, который успокаивал даже в самые тяжёлые ночи. Многие, с кем он работал, медсёстры, волонтёры, даже переводчицы, мечтали бы стать его подругой, женой, матерью его детей. Но не она.

Женщина допила кофе, горький, обжигающий, и подняла глаза к небу. Над лагерем оно медленно темнело, переходя от раскалённого белого к грязно-оранжевому, потом к синему. Вдалеке, у одной из палаток с эмблемой MSF*, стояла Лея. Она присела на корточки, вынула из рюкзака третью батарейку, вставила в камеру, щёлкнула, проверила экран. Волосы её были собраны под платок, но несколько прядей выбились и прилипли к щеке.

Подняла голову, когда Алия подошла ближе.

— Идем, — приказала женщина, — сейчас повезем груз в «аннекс», ты же туда хотела попасть, поговрить… с соотечественницами.

Лея вздохнула. Загорелое лицо её выглядело выцветшим, будто солнце выжгло не только кожу, но и цвет из глаз: зелёные стали мутными, под ними — тёмные полумесяцы. Она уже насмотрелась: на детей, играющих в пыли среди использованных шприцев; на женщин, стирающих бельё в пластиковых тазах, где вода была цвета чая; на старика, который часами сидел у входа в палатку и считал мух. Но кивнула, подхватила рюкзак и села в пикап рядом с Алией и Рожин.

Машина тронулась. Лагерь открывался перед ними, как бесконечная шахматная доска из белых палаток, расставленных ровными рядами, но с разрывами — там, где кто-то умер, и палатку свернули. Сотни, тысячи. Белые, как кости. Между ними — узкие тропинки, утоптанные до твёрдости асфальта, по которым брели женщины в чёрных абайях**, дети в рваных футболках, старики с палками. Воздух был густым: запах пота, керосина, фекалий из переполненных туалетов, сладковатый дым от костров, где варили рис.

Вдалеке — рынок: верёвки с детскими платьями, развешанными радугой, рядом — лотки с помидорами, которые стоили дороже, чем в Дамаске. Пикап медленно полз вперёд. Рожин вела, объезжая ямы и кучи мусора. По бокам — лица. Одна женщина, лет тридцати, с ребёнком на руках, подошла к окну. Глаза её были пустыми.

— Мاء، من فضلك (вода, пожалуйста), — прошептала она.

Рожин не остановилась.

— У нас нет, — сказала она по-арабски. — Идите к палаткам, там есть.

— Если и есть ад на земле, — пробормотала Лея, — то здесь точно его филиал.

Алия крепко стиснула зубы, когда они миновали еще один забор и КПП.

Здесь было по-другому. Женщины, все так же в никябах и хиджабах, закутанные по самые глаза. Но их глаза, не черные, не карие: серые, зеленые, голубые. И кожа носа и лба — светлая.

— Ебать… — выругалась Лея, когда увидела играющих возле палатки девочек трех и пяти лет — светловолосых, сероглазых.

— Примерно так и есть, — сухо отозвалась Алия. — Иди, говори с ними, мы пока разгрузимся.

Работа снова и снова заставляла Лию забывать о том, что твориться возле нее. Только вот теперь среди арабской речи то и дело проскальзывали английские, французские и русские слова и предложения. Она только молча поджимала губы, стараясь не смотреть на женщин, которые выстроились около палаток, ожидая своей очереди на продукты и предметы первой необходимости. Когда кто-то обращался к ней на русском, отвечала неохотно, одним-двумя предложениями.

— Лийка, — Лея присела прямо на горячую землю перед палаткой, когда на лагерь опустилась тяжелая душная ночь, а небо расчертили искры звезд. — Ты совсем на себя здесь не похожа.

Алия без аппетита ковырялась в тарелке с рисом и курицей.

Внезапно, со стороны одной из палаток донеслись крики, ругань и призывы о помощи.

Не долго думая Лея, схватив фотоаппарат, побежала туда, откуда раздались крики. Не успевшая ее остановить Лия мгновенно отставила тарелку с едой и рванулась за подругой, проклиная и ее и свою расслабленность.

Они бежали мимо палаток, пока не вылетели на небольшую площадь, где кругом стояли закутанные женщины. В отблесках костра несколько из них держали за руки и ноги еще одну — явно европейку с рыжими, растрепанными волосами. Держали крепко, не смотря на все попытки несчастной вырваться из рук. А одна из женщин, все такая же закутанная в хиджаб, била, лупила пленницу по спине ремнем. Лупила без жалости, без эмоций, так, что до женщин долетал свист ремня, глухой звук удара и лопающейся от него кожи. Кровь катилась по спине, по ногам жертвы.

Она кричала и умоляла на русском, родном языке:

— Не надо…. Хватит….

Лея рванулась было вперед, но жёсткая рука Лии перехватила подругу за шею, не давая сделать больше ни шагу.

— Пусти! — захрипела Лея, — ты что?! Где охрана!

Алия молча удерживая профессиональный захват, повалила ту на землю, стараясь не повредить камеру, но прижимая всем телом.

— Не смей… — зло прошипела на ухо, — не лезь.

— Они ее… они ее убьют! Лийка! Где охрана?

— Они и есть — охрана, — зло отозвалась Лия, чувствуя, как бьется рысью в ее руках Лея, к счастью она была намного сильнее подруги. — Это хисба***. Их закон. Их правила. Если влезем, вмешаемся — в лучшем случае нас выгонят, а ее — точно убьют. Кому это поможет? Это наказание, Лея, пока только наказание. Но если мы ее станем защищать, то как только покинем лагерь — ее убью вместе с детьми. Поняла?

Лея кивнула, тяжело дыша, и только тогда Алия отпустила захват.

— Снимай, — сухо приказала Лия, — ты хотела правду. Теперь смотри на нее.

Отвернулась и пошла обратно к своей палатке, устало понурив плечи.

Лея вернулась минут через десять — бледная и дерганная. Молча взяла у одной из курдок сигарету, хотя почти никогда не курила.

— Закончили? — ровно спросила Лия.

— Да, — точно так же сухо отозвалась девушка.

— Жива?

— Да. Увели в палатку.

— Хорошо, — Лия закрыла глаза, опираясь спиной на натянутый тент.

Обе долго молчали.

— Что здесь происходит, Лийка? — Лея докурила сигарету и бросила окурок, который вспыхнул и погас быстрой искрой.

— Пиздец чистой воды, Принцесса. Ты думаешь, я оскотинилась за те полгода, что мы не виделись? Что перестала защищать права девочек и женщина, да? Думаешь, почему сижу тут и так спокойно говорю о том, что увидела, верно? Выгорела? Устала? Стала равнодушной?

— В Нигерии ты всеми силами старалась помочь тем девочкам. Там ты вывезла 13 человек под покровом ночи, лишь бы они не были выданы замуж в таком возрасте 11–13 лет. А здесь? Стояла и молчала?

Алия открыла глаза.

— У тех девочек, Лея, выбора не было никакого. И никогда. Их растили как скотину на убой, а точнее на размножение. Их продавали за мешок муки или крупы, коза стоила дороже, чем эти девочки. Им никто и никогда не давал выбора. А они хотели другого! Они хотели учиться, жить, любить. Хотели другой жизни, а не умереть в родах в 15 лет, рожая очередному сорокалетнему извращенцу второго-третьего ребенка! А здесь, — она презрительно повела рукой, лицо исказила маска презрения и отвращения. — Ты их жалеешь, да? Этих полоумных идиоток с куриными мозгами! Только их, Лея, никто насильно из стран Европы и СНГ не увозил, у них было все: возможности, образование, любящие семьи, перспективы. Они сами покупали билеты, сами проходили границу через Турцию, сами писали в соцсетях: «Наконец-то настоящие мужчины!» Им захотелось восточной сказки! Романтики, продиктованной дурацкими сериалами и дешёвыми романчиками, коих строгается невиданное множество! Шейхи, золото, властные мужчины, кроткие, как ягнята, у их ног! Романтизированный абьюзер, который искупает вину бросая мир под ноги этих дур! Они во всё горло орали, что нет настоящих мужчин там, дома! Они хотели не учиться, не брать на себя ответственность, не достигать всего самим — они хотели лёгкой жизни в сказке Шахерезады! И получили её, эту романтику. Они сами приехали сюда, они сами вышли замуж за террористов! Лея, пока их мужчины резали головы девочкам-курдянкам — в 2014-м в Синджаре ИГИЛ**** казнил более двух тысяч езидов, — они готовили им жратву, рожали им детей! В Багузе, когда американцы и курды разбили террористов, они сдавались автобусами — женщины с детьми, многие беременные от боевиков — ах мы бедные и несчастные жертвы. Ты скажешь, их обманули, да? Да, во многом так и есть — они были обмануты. Но как ты сама думаешь, вот эти вот, которые экзекуцию сегодня проводили, они-то откуда? Они-то кто?

— А я тебе отвечу — они сами одной с нами крови. Они сами настолько пропитаны духом радикализма, что глядя на них, мне страшно становится, Лея. Не курды избивали эту рыжую, а ей подобные. Так называемый исламский патруль — хисба, — поборники, мать их, религии. Они тут всем заправляют, они тут внутренняя полиция. И они могут убивать, наказывать за то, что платок женщина не так повязала. Или за то, что вернуться на родину хочет, с журналистом поговорила. Вот она — твоя правда! Они сами этого хотели, они сами эту систему создали! Они сами ее поддерживают!

— Могу ли я им сочувствовать? Нет, Лея, нет! Знаешь сколько правозащитников, журналистов гибнет каждый год, чтобы показать миру всю чудовищность этих вот обществ? Они спасают, они жертвуют собой, а эти суки, сами! Сами на себя платки наматывают и гордятся этим!

Лея молчала, глядя на камеру.

— Никто не знает, что делать с этим отребьем, — сухо и холодно продолжала Алия. — Они никому не нужны, потому что они — как яд, как зараза, которая будет продолжать заражать здоровое общество. Прими их обратно, и они медленно, но верно пустят ядовитые корни. Все страны это понимают, никто не хочет терроризма на своей земле. Посмотри вокруг, оглянись. Курды не из жестокости мальчишек после четырнадцати отправляют в тюрьмы — в центры деррадикализации, вроде Аль-Хаши в Хасаке. Детей здесь с трёх лет учат, что убивать — это свято. Мальчики играют в «обезглавливание» с пластиковыми ножами, девочки поют песни о шахидах. В аннексе убили гуманитарного работника — за то, что он принёс игрушки. И женщину, которая хотела уехать в Канаду. Её зарезали свои же. Дети напитаны тем же ядом, что и родители. Мне жаль малышей, особенно малышек… они здесь — тоже вещи, проданные не только отцами, но и суками-матерями. Скажи, ты бы пожелала ребёнку, дочке, такой вот судьбы? Чтобы в двенадцать её выдали за боевика, а в пятнадцать она рожала в палатке, без врача, без надежды?

Лея побелела как призрак, хотя казалось, стать более белой было трудно. Алия, сама не зная того, ударила в самое больное.

— Они продают себя, Лея. У некоторых из этих баб за три года — три мужа было. Одного ебнули в Багузе, второй пошел в тюрьму, третьего — повесили свои же за предательство. И каждый раз — новая свадьба, новая беременность, новый ребёнок, который вырастет в этом аду. Так они и своих дочерей на это обрекли, одна немка, немка! мать ее, продала свою восьмилетнюю дочь за два мешка риса. Так что не жди от меня ни жалости, ни сочувствия к этим тварям. Они не жертвы. Они — соучастники.

Алия замолчала, не глядя на подругу. Ей казалось, ее сердце сжала чья-то невидимая ладонь и сейчас оно просто разорвется, раздавится, перестанет биться. Боль была настолько острой, что она невольно поднесла руку к груди и потерла в области сердца.

Лея села рядом с подругой.

— Я опубликую твои материалы. И фото. Это должен видеть мир, Лийка. И слова Рожин тоже.

Алия медленно кивнула и бросила маленький камушек в сторону костра.

— А тебе, Лия, — задумчиво заметила Лея, — пора остановиться. Сделать перекур. Выйди туда, где ты не менее сильна, в правовое поле. Вернись к правозащите.

— Я подумаю, — честно ответила Алия, прищурив глаза, в которых отражались блики огня.

* MSF (Médecins Sans Frontières / «Врачи без границ») — это всемирно известная независимая гуманитарная организация, оказывающая неотложную медицинскую помощь жертвам конфликтов, эпидемий, стихийных бедствий и других кризисов, работая в более чем 70 странах мира.

** Абайя — это традиционное арабское женское платье-накидка свободного кроя, длинное, с рукавами, которое носят в общественных местах.

*** исламская политико-правовая доктрина, представляющая собой административный способ разрешения конфликтов

**** террористическая организация, запрещенная на территории РФ