Детки в клетке

Глава 13

Сентябрь прошлого года, за девять месяцев до смерти Ивана

Маша никак не могла решиться и войти в подъезд. Там, в третьем этаже старенькой пятиэтажки ее ждала тарелка борща, котлеты по-киевски с макаронами и компот – все то, что мать накануне принесла из больничной столовки, где работала поваром. Дома готовить она не любила.

– Зачем? Я что, мало у плиты отстояла, чтобы еще и дома батрачить?! Полный холодильник жратвы, – отрезала она с недоумением и возвращалась к просмотру бесконечного турецкого сериала.

Именно там была ее жизнь. Маше иногда казалось, что перерывы между сериями мать воспринимает как досадное недоразумение, была бы ее воля, она не поднималась бы с дивана целыми сутками.

У нее был разработал целый ритуал. Она задергивала шторы, насыпала в тарелку соленый арахис, аккуратной горкой пристраивала тонко нарезанный сыр, заваривала полный заварник зеленого чая с жасмином и, удобно вытянув ноги на бабушкин пуф, включала телевизор.

Это происходило как раз тогда, когда Маша возвращалась из школы. Поэтому на ее появление в дверях мать рассеянно кивала, а иногда будто и вовсе не замечала. Но во время рекламной паузы непременно кричала, что обед в холодильнике.

Маша воспринимала это как объедки.

Она так и представляла, как мать снимает с неопрятной тарелки котлету и сует в пластиковый короб с крышкой, как сливает с тарелок в белый эмалированный бидон с побитыми краями недоеденный борщ, как собирает дешевые серые макароны, чтобы не готовить дома и не тратиться на еду. Отца это устраивало. А Маша… Маша предпочитала поесть в школьной столовой, чтобы прикинуться сытой, и отказаться от ужина, ссылаясь на новомодное интервальное голодание, чем увидеть эти котлеты и макароны, или гречку с подливой, или что там еще подавали в больнице накануне, на собственной тарелке.

– Не выделывайся, – говорил отец. – Не миллионеры. Это твой Ванька может себе позволить разносолы.

И далее начинался извечный спор о том, что позволено «богатеньким», а что «нормальным» трудягам.

Все осложнялось тем, что сегодня они писали контрольную, и пообедать в школе Маша не смогла – к моменту, когда она пришла в столовую, суп и второе уже закончились, остались лишь недосоленные салаты и приторно сладкий, разбавленный до прозрачности, чай. Поэтому сейчас, когда Маша стояла посреди детской площадки, у нее сводило живот.

«Может, к Ване напроситься? – подумала, но тут же вспомнила, что парень сегодня на курсах, а мать Ивана Машу не жаловала. Да и как можно к совершенно чужому человеку ввалиться в дом и напроситься на обед?

– Никак, – девушка закусила губу.

Над головой собирались тучи – темные, беременные крепким осенним дождем, так что оставаться на улице было совсем глупо. Маша еще раз вздохнула и шагнула в сторону подъезда.

– Ты къясивая…

Маша оглянулась – на нее пялилась девчонка лет четырех в розовом свитере, она бросила лопатку и формочки, из которых строила зоопарк, и смотрела на старшеклассницу.

Маша оправила юбку, перехватила школьную сумку. Пожав плечами, улыбнулась:

– Обыкновенная… – она подняла глаза к небу. На душе стало теплее. – Скоро дождь начнется, лучше собирай формочки.

– А и ладно, – девчонка отмахнулась. – Мама собе-ёт…

– Да… мама соберет, – отозвалась девушка.

Нужно все-таки идти: сейчас у матери закончится сериал, а значит, она еще и с расспросами полезет, а это Маша не любила еще больше, чем ворованный борщ.

Решительно поправив сумку, она направилась к подъезду. Где-то вдалеке прогрохотал гром. Раскатистое эхо оторвалось от туч, помчалось по пологим крышам и ударило Машу в спину, та едва успела отгородиться от непогоды железной дверью подъезда. Шумно выдохнула.

Еще более старый, чем фасад, подъезд, с облупившейся краской и исписанными маркером стенами. В нем пахло плесенью и сырой штукатуркой, и этот въедливый запах не перебить ни запахом жареных котлет, ни куревом. Все запахи вплетались в эту унылую гамму и будто теряли свои собственные краски, становясь тенью увядающего «вчера».

«Вчера» – это потому, что когда-то этот дом был одним из лучших в районе, самым благоустроенным, с «приличными» жильцами. Когда-то – Маша смутно помнила то время – здесь стояли искусственные цветы в вазонах, а на втором этаже тумбочка, на которой соседи оставляли прочитанные, ненужные книги. Сегодня это назвали бы модным словом буккроссинг и написали об этом заметку в газете. Сейчас здесь все так обветшало, включая соседей, что никто и не думал облагораживать подъезд.

Маша медленно поднималась на свой этаж, прислушиваясь к голосам из-за дверей: тетя Нина громко ругалась по телефону, Светлана Ивановна слушала телевизор – опять, наверное, потеряла слуховой аппарат. За дверью Денисовых плакал ребенок.

Девушка постояла перед собственной дверью – идеально чистой среди общей неприглядности, осторожно, чтобы не скрипнула слишком громко, толкнула ее. Та подалась, пропуская в душное тепло коридора. Старенький платяной шкаф с потрескавшимся зеркалом, низкая люстра с пожелтевшими от времени пластиковыми подвесками, простенький самодельный коврик, плетенный из старых отцовских носков и Машиных детских колготок. Дом, милый дом.

Маша притворила за собой дверь, стянув кроссовки, прошла дальше по коридору. Сумка, съехавшая с плеча, беспомощно волочилась по полу.

– О, Машуня пришла!

Сердце девушки сжалось и будто покрылось лягушачьей слизью: она опоздала, мать закончила смотреть свой сериал. Войдя в кухню, девушка покосилась через приоткрытые двери гостиной на включенный на беззвучный режим телевизор, пустую тарелку на журнальном столике и скомканный плед, которым мать укрывала ноги во время просмотра фильма.

– Голодная?

Мать суетилась около плиты. На ней был домашний трикотажный костюм с вытянутой цветастой кофтой и бесформенными бриджами, светлые волосы собраны в «дульку» на затылке. Хоть Маргарита Сергеевна и была поваром, у нее была прекрасная фигура. Стройная и гибкая, она легко могла сойти за студентку, тем более что почти не пользовалась косметикой и имела прекрасную кожу. Бидон с борщом уже стоял посреди стола, рядом с ним лежал испачканный красноватым бульоном половник, а мать как раз ставила кастрюлю на огонь. Не оборачиваясь к дочери, она весело велела6

– Давай, руки мой скорее, пообедаем.

– Я не голодна, – соврала Маша, стараясь не морщиться от запаха разогреваемого обеда. – У Вани пообедала, – соврала еще раз и прикусила губу: желудок жалобно ворочался.

Мать повернулась к дочери.

– Маш, ну я же просила… – в ее голосе было осуждение и какая-то детская в своей наивности обида.

– О чем? Что такого, что пообедала у своего парня?

Мать медленно, будто с неохотой выдохнула. Ее румяное, раскрасневшееся после просмотра сериала лицо, вмиг потемнело и посуровело, вертикальная морщинка разделила лоб, темные брови сомкнулись.

– Маш… – она устало опустилась на табурет, подперла кулаком голову. – Ну что ты… Они и так нас за нищебродов держат, а ты еще, будто сирота, постоянно у них ошиваешься… обедаешь…

– Я не ошиваюсь. Мы заскочили с Ваней за его конспектом, он сегодня на курсах должен быть, и теть-Ира нас накормила…

Маша снова закусила губу и отвела взгляд: матери врать она не любила. Не потому, что совестно или боялась разоблачения, а потому, что мать каким-то образом всегда знала, когда ей врут. Вот и сейчас качнув головой, она встала и, взяв половник, принялась размешивать в кастрюле борщ.

– Чем хоть кормила вас «теть-Ира»? – она с ехидцей передразнила дочь.

– Тоже борщ…

– Ты ж не любишь, как она его готовит?! – мать снова развернулась к ней.

Она вспомнила старое вранье Марии, когда та рассказывала, по какой причине они с Иваном допоздна гуляли. Кажется, тогда Маша впервые соврала маме, сказав, что специально не пошла домой к своему парню, чтобы его мать не беспокоилась и не готовила им обед, ведь она его все равно готовить не умеет.

– А что я могла сделать, – девушка чувствовала, как заливается пунцовой краской, даже уши загорелись от такого немыслимого количества вранья, – неудобно же. Пришлось съесть.

Мать явно не поверила ей, смотрела напряженно. Однако предложила:

– Садись хоть чаю попей.

– А сериал твой закончился? – Маша указала на дверь в гостиную, все еще надеясь, что задушевного разговора удастся избежать.

Мать еще раз помешала в кастрюле, закрыла крышку бидона и отправила его в холодильник, пробормотав:

– Ни туда, ни сюда осталось… – и уже громче добавила: – Так нет его сегодня, сегодня же среда, а по средам про моего Мехмедика не показывают.

Она снова весело улыбнулась. Протерев стол, поставила на его середину вазочку с печеньем, масленку, белых хлеб и тонко порезанный сыр.

– Садись уже.

Щелкнул выключатель чайника. Мать сняла с полки любимую кружку Маши – зеленую, с рисунком мультяшного динозаврика, пузатого и улыбчивого, сунула в нее пакетик с заваркой и наполнила кипятком. Она действовала спокойно, размеренно, уверенная в том, что дочь не ускользнет от чаепития.

Маша покосилась на хлеб и сыр – это был шанс съесть бутерброд. И направилась к столу.

– Руки не помыла, – напомнила мать.

И пока она наливала себе глубокую тарелку борща, Маша свернула в ванную, чтобы вымыть руки.

Когда она вернулась к столу, мать уже ела. Смачно прихлебывая, заедая коркой черного хлеба.

Маша, поморщившись, неловко устроилась за столом.

– Приятного аппетита.

Мать отправила в рот разваренный кусок говядины, лукаво прищурилась:

– Зря отказалась. Вкусняцкий борщец.

– Я не голодна, – повторила скорее себе, чем матери, Маша и потянулась за хлебом.

Намазав его маслом, положила два кусочка сыра сверху.

– Сахар в чай положи, – посоветовала мать, разглядывая старания дочери, – а то без глюкозы башка работать не будет, а у тебя одиннадцатый класс. Башка должна работать ого-го…

Какое-то время они молчали: мать уплетала борщ, Маша, уткнувшись носом в кружку, пила чай. Она даже выдохнула с облегчением, решив, что от разговоров сегодня избавлена. Она запивала чаем печенье, ее мысли текли расслабленно в направлении невыполненной домашки и звонка Ивану, как только он освободится. От второго бутерброда девушка отказалась – побоялась, что мать расценит это как голод и заставить съесть этот чертов борщ. Желудок, обманутый сладким чаем и тощеньким лакомством, чуть замолчал.

– Как у тебя дела-то, дочь?

Мать отставила тарелку в сторону, сложила руки перед собой. Она смотрела на Машу внимательно, если бы та не задумалась так глубоко, то вовремя заметила бы интерес, и вопрос не застал бы ее врасплох.

Закашлявшись, Маша отставила кружку. Мать привстала, похлопала ее по спине:

– Ну-ну… Нервная вся. Год только начался, а уже вся на взводе… Рассказывай, как дела, как учеба, что учителя говорят об экзаменах…

Маша пожала плечами: на дежурные вопросы она могла ответить дежурно. Поэтому отозвалась уклончиво:

– Да нормально все.

– «Нормально» – это никак, Машунь. А «никак» в одиннадцатом классе – это плохо. Это опасно, Машунь. Тем более для нас с отцом… – она встала из-за стола, одернула занавеску, впустив в комнату запах дождя. Скрестив руки на груди, она буравила взглядом дочь. – Провалишь экзамены, на бюджет не поступишь, и все… Мы платно не потянем, сама знаешь.

– Знаю…

– Отец и так с рейсов не выходит, черный уже от усталости… А у меня знаешь какая зарплата.

– Я знаю!

Маша не хотела повышать голос, но он сорвался. И теперь звенел под оранжевым абажуром.

– Че ты орешь? – Мать не ругалась, но удивилась.

Маша поторопилась извиниться:

– Прости, – закусив губу, она опустила глаза. – Ты постоянно говоришь, что мы не можем себе позволить… А я… А мне и так страшно…

– Чего тебе страшно?

– Что не поступлю, что придется идти на специальность, от которой воротит, что Ване придется за меня краснеть перед родителями…

Сказав, она поняла, что сболтнула лишнего, сразу замолчала и втянула голову в плечи.

– А с чего это вдруг они должны за тебя краснеть? Ты не уродина, не дура, не наркоманка какая-то… Порядочная девочка. Чего им тебя стыдиться?!

– Мам… – Маша просительно взглянула на мать. Но ту уже было не остановить.

Маргарита Сергеевна вернулась к столу, схватила тарелку, с шумом бросила ее в раковину, так же сгребла вилки, ложки – те со звоном присоединились к тарелке.

Мария вцепилась в ручку ножа, которым только что размазывала масло по ломтику хлеба. Девушка смотрела на побелевшие костяшки тонких, безвольных пальцев, и не видела их, перед глазами темнело. Мутная поволока застилала взгляд, в голове звенел только материнский голос.

– Мне это вообще нравится! – металась та. – Говорила я – не пара он тебе, сопли на кулак устанешь наматывать. Белоручка! Мажор! Сам из себя ничего не представляет, на мамкины и папкины деньги живет, а туда же, кочевряжится еще. И эта, мать его, ему пример…

– Мам…

– … Что они вообще о себе возомнили, кого-то мерить, кого-то оценивать. А оценивалка-то не мала?!

– МАМА! – Маша вскочила и с грохотом отбросила от себя нож. Он подпрыгнул над столешницей, откатился к краю стола.

Мать побледнела.

– Дочь… – сорвалось с пересохших губ, на лбу пролегла сосредоточенная и злая морщинка.

– Никогда. Не говори. О нем. Так.

Маша чеканила слова, мутный взгляд блуждал по материнскому лицу, а в сердце ворочалась ледяная змея: она осталась одна, совсем одна, если бы они ее любили, они бы никогда не сказали так. Они – это мать с отцом. И хоть отца сейчас не было на тесной кухоньке, он незримо присутствовала во всем. Он заочно соглашался со всем, что решила в его отсутствие Маргарита. От того так отчаянно холодно стало Маше. Ее колотило.

– Он работает. Он все решит… мы будем вместе, поняли? – она так и говорила с матерью, обращаясь к ней, как к обоим родителям. – Мы любим друг друга, слышите?

Развернулась, бросилась вон.

– Мария!

Маша резко остановилась, обернулась – теперь она отчетливо видела ее растерянное и какое-то жалкое лицо, от того еще более ненавистное:

– Вы его не знаете, и говорить о нем гадости – это подло!

– Машенька, – мать, сложив руки на груди, шагнула к дочери. – Давай поговорим… Это все от нервов, что ты сейчас сказала… Ты вцепилась в этого парня, думая, что вытянула счастливый билетик во взрослую жизнь. Ты идеализируешь его, это нормально в твоем возрасте… Но он же унижает тебя своими указаниями, что делать, что не делать.

Девушка отшатнулась.

– Ненавижу!

Слезы, будто линзы, отражали исказившееся лицо матери. Что-то, похожее на сожаление, шевельнулось под сердцем, но тут же было придавлено более тяжелым – злостью.

– Не лезь в мою жизнь, слышишь?

Развернувшись, Мария выскочила из кухни, бросилась в свою комнату, с грохотом захлопнула за собой дверь и рухнула на кровать. На губах осели невысказанные слова – про Ваню, какой он хороший и как ото всех защищает и ничего-ничего для нее не жалеет, как хорошо им вместе, как мама все неправильно понимает. В груди стало тесно.

Ей нужно что-то делать. Но что? Это жуткое, беспомощное состояние зависимости. Уйти? Заявят в полицию, вернут, еще и на учет поставят. А это все, клеймо в личном деле, кто ее в ВУЗ нормальный возьмет? А без образования она что, борщи будет всю жизнь варить?

– Ну уж нет!

Мария резко села, опустила ноги на пол. В ее комнате все было по-простому. Мать убиралась сама, когда был выходной, дочь воспринимала это как должное. Ей ведь некогда, ей надо свою жизнь устраивать. И вот сейчас со злостью изучала ровно поставленные книги, любовно отглаженную форменную рубашку, рукав которой торчал из приоткрытого шкафа, свежий букетик на подоконнике. В дешевой, еще бабушкиной вазочке. «Совковой», как сказал Ваня, когда впервые оказался в ее квартире три года назад. И смеялся. А Маша тогда была готова сквозь землю проводиться – чувство неловкости за свою семью, ее бедность и простоту нравов тогда превратилось в отчетливое чувство стыдливой брезгливости. От этой бедности хотелось отмыться. И Ваня, начавший ухаживать за ней в прошлом году, стал для нее тем счастливым билетиком, о котором она так мечтала. И выпустить этот билетик из рук Маша Филатова не планировала.