Детки в клетке

Тогда

Сентябрь позапрошлого года, за год и девять месяцев до смерти Ивана

Глава 33

– Маш, подожди!

Ваня Абрамченко, красавчик, спортсмен, олимпиадник и лидер десятого «Б» класса, догнал ее на светофоре.

– Что тебе надо, Абрам? Еще какую-нибудь гадость придумал? Так тут нет зрителей, ее никто не оценит! – Маша Филатова обвела рукой пустой перекресток. Она ушла с последнего урока и никак не ожидала, что Иван потащится за ней.

Двумя уроками раньше они подрались.

Это случилось на большой перемене, когда Маша привычно собирала на поднос школьный обед – тарелку куриного супа, гречку с подливой и абрикосовый компот. Парни из ее класса не обедали, среднее звено обедало переменой раньше, а потому в столовой было малолюдно, столы сверкали чистотой.

– О, Филатова! Если так много жрать, то раскоровеешь как биологичка!

Абрамченко, или Абрам, как его звали с шестого класса, ввалился в столовую с дружками – «Серым» Вовой Свиридовым и «Клопом» Женькой Клопкиным. Они дружили с начальной школы и были что называется не разлей вода, и пакостили вместе, и отбивались от замечаний, и с уроков сбегали тоже вместе. И все вместе недолюбливали Филатову с тех же начальных классов.

Маша сделала вид, что одноклассников не заметила. Взяв поднос двумя руками, отошла от стойки раздачи и направилась к ближайшему столу. Подумав, решила сесть подальше и сделала еще один шаг.

– Что это у тебя? – Иван подскочил со спины и повис на плечах, очевидно, намереваясь опереться и подпрыгнуть над головой одноклассницы. Но это была плохая идея. И будь Абрамченко поосмотрительней, он бы такого не сделал. Здоровенный амбал, которому Филатова едва дотягивалась до плеча, буквально перевернул девушку. Суп, второе с подливой, компот – все полилось на ее форму. Посуда с грохотом посыпалась на кафельный пол, разбилась. Парни ошарашенно отскочили, переглянулись и залыбились. И шире всех Абрамченко.

Если могла быть последняя капля, то это была именно она – улыбка Ивана. У Маши потемнело в глазах.

Никто из них не предполагал, что своей выходкой достигли той самой точки кипения одноклассницы, из-за которой она набросится на них.

– Вы идиоты?! – Маша растерянно рассматривала новенькую рубашку, купленную на распродаже, модные брюки, полученные по случаю дня рождения в подарок. Тонкая ткань напитывалась оранжево-красными жирными пятнами, Вещи были безнадежно испорчены. И обида из-за этого, вкупе с испорченным обедом, придали Филатовой решимости. – Вам что, делать больше нечего?! Мама с папой родили, а мозгов положить забыли в ваши паршивые бошки?!

Она наступала на них, не отдавая отчета, что говорит и как. Видела только, как вытягиваются лица парней, а улыбки становятся бледнее. Филатова замахнулась на них подносом, который все еще держала в руках. Тяжелый, еще «совковый», он со звоном опустился на голову Кло́па – ему не повезло первым подвернуться под руку. Первый удар сработал будто спусковой крючок, после него Мария вообще перестала себя контролировать; напитываясь какой-то сумасшедшей яростью, она металась между обидчиками, поднос дрожал под ее пальцами, а ярость выплескивалась, и к ней примешивались обиды, которые за годы совместной учебы скопились в голове Филатовой.

Абрамченко поскользнулся на компоте и растянулся на полу, прикрыл голову рукой – поднос опустился на нее.

– Эй, кто-нибудь остановите ее! – орал он. Пытаясь отползти к стене, но вовремя сообразив, что расстояние далековато и его придется преодолевать под градом ударов, которые приходились то на плечи, то на голову парня. Спине и пояснице тоже доставалось. Поэтому он сиганул под стол.

– Мажоры проклятые! Ты мне эти шмотки покупал, чтобы портить их? – задыхалась Маша.

Кто-то схватил ее со спины за талию и приподнял над полом. Филатова яростно задергала ногами.

– Пусти, ублюдок!

– Абрам, беги! – Клоп заорал над ухом Филатовой. – Успокойся ты, придурошная!

Но Маша не могла остановиться. Ярость сменилась истерикой, и, повиснув на руках подручного Абрама, она разрыдалась.

– Да не специально я, – оправдывался Абрам, выбираясь из-под стола.

На разборку уже торопились повара и проходившие мимо учителя.

Филатова рыдала в голос:

– Ненавижу! Какие же вы уроды!

– Маш, ну я правда не хотел… подумаешь, суп, – он сунул руки в карманы брюк. – Куплю я тебе новый обед.

Он правда не ожидал, что так получится. Не думал, что перевернет одноклассницу – не то, что совсем не хотел, но не подумал, что они уже давно в разных весовых категориях. А потому чувствовал себя виноватым. Но Филатова ревела так, будто у нее кто-то умер, и Абрамченко этого не понимал.

– Да засунь этот обед себе в задницу! – орала Филатова. – Мажор гребанный! Ты думаешь, всё только бабками измеряется?! Все можно купить, всех продать?!

– Маш, ну это-то тут при чем?

Рядом с ними уже собралась толпа. Взрослые, будто заговоренные, не могли тронуться с места и смотрели, как Филатова ревет. Серый жался к стойке раздачи, оттесненный толпой. Клоп все еще удерживал брыкающуюся Филатову, которая норовила дотянуться до Абрамченко и выцарапать ему глаза.

– А ни при чем! Тебе все можно! Шмотки дорогие, смартфоны, девки к тебе липнут! А у меня это была новая блузка! Новая!

Лягнув Клопа, она вырвалась, но вместо того, чтобы наброситься на Ивана, махнула рукой и бросилась прочь.

– Чума…

Клоп растирал оцарапанные запястья, а Абрамченко продолжал смотреть туда, где только что исчезла Филатова.

– Уберите здесь, – приказал парням, а сам побежал из столовой.

Он выскочил в коридор, надеясь увидеть Филатову. Но та будто растворилась. Он схватил мелких, проходивших мимо.

– Девушку здесь видели, в одежде перепачканной? Куда пошла?

Он встряхнул мелюзгу, те пискнули, дружно качнули головами:

– Не видели!

Он отпустил их.

Он искал Филатову всю перемену, заглядывал в туалеты, просил девчонок заглянуть в женские. Но девушка будто испарилась.

Она появилась в середине следующего урока. Постучала в дверь, извинилась и попросила пройти в класс. У Ивана упало и как-то жалко забилось сердце – у Филатовой была чисто выстиранная, но еще сырая, чуть липнущая к телу сорочка, выстиранные брюки. Она не ушла домой, она привела себя в порядок и вошла в класс под любопытный шепот одноклассников и неодобрительный взгляд физички. Прошла и села на свое место за третьей партой, прямо перед Иваном.

Абрамченко ткнул её кончиком ручки между лопаток:

– Эй, ты как?

Она чуть повернула к нему голову так, что он увидел её строгий профиль, и отвернулась. А когда прозвенел звонок и Иван кинулся к ней, чтобы извиниться, посмотрела как на пустое место, собрала вещи и вышла из класса. Отучилась следующий урок, а с физкультуры ушла. Это Иван обнаружил уже в начале урока, когда не заметил девушки на разминке.

– Что тебе надо, Абрам? – смотрела она на него на перекрестке.

– Маша, прости меня, пожалуйста.

Она нахмурилась, поджала губы.

– Можно, я накормлю тебя обедом и подарю новую блузку?

– Решил купить прощение? – Маша презрительно прищурилась. Ее ноздри раздраженно хватали воздух, теплый еще, пропитанный летним солнцем. – Спасибо, не нуждаемся.

– Маш, ну зачем ты так?! Я помочь хочу, я правда не подумал, когда все это делал в столовке.

– Думай, – отрезала Филатова, шагнув на переход. – Это иногда полезно.

А на следующий день у нее произошел первый настоящий скандал дома.

Мама Вани Абрамченко пришла к Филатовым и принесла новенький, только из бутика, комплект белоснежной рубашки и черных брюк классического кроя. Она извинилась за сына, сказала, что такое поведение недопустимо и больше не повторится.

– Иван рассказал мне о своем сегодняшнем проступке… – Она кивнула Маше, вручив сверток, и пояснила: – Это вместо той одежды, которую он испортил.

В полной тишине Маша смотрела на упакованные в серебристый кофр вещи, а Ирина Леонидовна спускалась по лестнице. Филатова-старшая, очнувшись, резко дернула дочь за руку, втолкнула в коридор.

– Это о чем она говорила?

Маша, прижав к себе кофр – чтобы мать не испортила одежду, – виновато моргнула.

– Говори! – мать тряхнула ее за плечи, прижала за плечи к стене. Она была пунцовая от гнева, глаза стали влажными, искрящимися, воспаленными.

– Абрам… Абрамченко с друзьями толкнули меня в столовой. Обед разлился по полу, по одежде… А блузка же новая была. Я наорала на него, на Абрамченко, назвала мажором…

– Так вот почему твои вещи так странно выглядели вчера?!

– Я зашла в туалет для учителей, все застирала, чтобы до конца уроков в таком виде не ходить… Но конечно, не совсем всё отстиралось.

Она замолчала и затравленно взглянула на мать. Кофр прижимала к груди.

– Ты должна это вернуть, – решила Филатова-старшая. Она, наконец, отпустила дочь, прошла по коридору к кухне так быстро, что Маше пришлось бежать за ней, чтобы догнать.

– Почему? Для них это мелочь, ничего не значит… Ты же видела, какая она, его мать!

– Тем более! – Маргарита резко остановилась и повернулась к дочери. Ладонь ее разрезала воздух, будто поставила точку в никчемном споре. Добавила, глядя на дочь: – Мы не нищие, Маша. Жаль, что ты не понимаешь, насколько оскорбительно выглядят эти подачки.

Мария отшатнулась. До боли прижав к груди кофр, она шептала:

– Не понимаю, почему ты права. Не понимаю, почему ублюдок, который испортил мне вещи из дурости, из баловства, должен остаться безнаказанным, а я должна по его вине ходить в тряпье. – Маша чувствовала, как горячие слёзы текут по щекам, давилась ими, сжав острые кулачки.

– Ну какое тряпьё! – мать всплеснула руками. – Как у тебя язык-то поворачивается! Да, не брендовые шмотки, но отличные же, тебе самой понравились.

– Понравились, да. А что мне еще оставалось делать? В обносках ходить, которые ты в секонд-хэнде собиралась взять?!

– Между прочим, на западе даже звезды одеваются в сэконд хэнде. И ничего… – Мать подбоченилась. Этот спор сперва показался таким простым, но неожиданно вскрыл то, что она никак не ожидала увидеть в дочери, то, от чего она ее всячески оберегала: от пошлого стяжательства, желания угодить и быть на кого-то похожей.

На замечание матери Маша потемнела лицом, губы поджались в болезненной гримасе:

– Потому что они могут позволить себе что-то еще. Это их выбор… А это не мой выбор! Я так не хочу! Я не хочу носить вещи, кем-то до этого ношеные!

Она отвернулась от матери, прильнула лбом к дверце шкафа и всхлипнула. Она все так же прижимала к себе серебристый кофр, будто он был ее единственным спасением, единственной радостью, единственной надеждой.

Мать дотронулась до её плеча, заговорила мягче:

– Дочь, я всё отстирала, ничего не заметно. Ни пятнышка. Пожалуйста, одумайся, будь выше всяких подачек…

Но девушка будто ее не услышала. Захлебываясь собственной истерикой, она взвизгнула:

– Почему я должна отдать это?! – Маша одернула плечо. Ужаленная материнским взглядом, спохватившись, упала перед ней на колени, вцепилась в материнские ладони: – Мам, у меня никогда не было такой одежды… Мам…

Кофр соскользнул по ее коленям, упал к материнским ногам. Та качнула головой.

– Тебе самой-то не будет совестно этому Ивану в глаза смотреть? Будто он купил твоё молчание и прощение?

У Маши округлились глаза. Схватив мать за руку, она исступленно выдохнула:

– Нет… Всё не так будет.

Маргарита чувствовала, как дочери больно, какие замки она выстраивает в своей голове, как они покачиваются, а те, что послабее, рушатся со звоном. Ей было жаль.

– Что ж, тебе с этим жить. Я бы вернула. Но ты – не я. – Она тоскливо взглянула на дочь и добавила: – Поступай, как знаешь.

И Маша оставила тот комплект. Чтобы не сердить мать, не надевала его в школу, но вечером тихонько гладила рукой нежную, чуть бархатистую ткань, мечтая о тех временах, когда таких вещей у нее будет ворох.