Детки в клетке

Тогда

Глава 28

Конец декабря, за полгода до смерти Ивана

Итоговое родительское собрание десятого «Б» класса за первое полугодие началось с пущенного по рядам привычного списка, в котором присутствующие родители отмечались и ставили подписи под протоколом.

– Итак, дорогие мои, – начала Ирма Олеговна, – первая четверть пути к выпускному у нас пройдена. Результаты не сказать чтобы блестящие.

Далее она начала зачитывать короткие послания от учителей-предметников, в которых упоминались общие проблемы, трудности и замечания. Личные вопросы, как это сейчас принято, решались в индивидуальном порядке.

Ирина Леонидовна недоумевала, почему нельзя все вопросы решить сразу. Мало ли, что кто-то из присутствующих родителей не желает публичной огласки успеваемости своего отпрыска! Следить за своими детьми лучше надо, тогда не будет причин позориться и задерживать всех. Мать Ивана Абрамченко откровенно скучала. Она и пришла-то на это собрание только по одной причине – переговорить с Филатовой. Но та, как назло, не явилась. Поэтому Ирина Абрамченко была особенно раздражена.

– Иван Абрамченко, – услышала она и резко подобралась, подняв взгляд на классную руководительницу, – молодец. Пожалуй, один из немногих ребят, к кому у меня нет особенных замечаний. Уроки всегда выполнены, внешний вид по уставу школы, всегда собран и четко знает, что ему надо. Иной раз душу вынет, пока не разберется в теме. – Учительница рассмеялась. – Он и Маша Филатова – молодцы.

В этот момент в класс заглянула Маргарита, мать Маша.

– Можно? Простите, я предупреждала, что буду с опозданием, – она виновато развела руками.

Учительница приветливо указала ей на место дочери:

– Да-да проходите, Маргарита Сергеевна, как раз говорила про вашу дочь…

Филатова, не дойдя до свободного места, остановилась:

– Что она натворила?

– Нет, как раз ничего. Хвалила я вашу Машу! – Ирма Олеговна усмехнулась. – Так, теперь про итоговые контрольные скажу. Сейчас раздам тетради, посмотрите на оценки. Напоминаю, что они идут в журнал с «утяжелением», так что те, у кого ожидания разошлись с реальностью, прошу в следующем полугодии поднажать.

Она проходила по рядам, клала перед родителями одинаковые зеленые тетради с контрольными по русскому языку, математике. Родители шуршали листками, внимательно вглядывались в детские неровные почерки.

Абрамченко рассеянно приняла тетради, не открывая, отложила на угол стола – оценки Ивана она знала по электронному дневнику, поэтому никаких сюрпризов не ожидала. Филатова сидела через проход, поэтому ее профиль был виден отлично. Ирина Леонидовна с какой-то злорадной удовлетворенностью наблюдала, как у Филатовой дрожат руки, когда та берет тетрадь дочери, как замирает дыхание и срывается стон облегчения.

Она едва высидела до окончания собрания, когда, быстро подхватив сумочку и попрощавшись с классной руководительницей, бросилась за Филатовой.

– Маргарита Сергеевна! – Ирина окликнула ее в коридоре, уже на лестнице на первый этаж.

Филатова притормозила, обернулась с удивлением:

– Да.

– Вы меня, может быть, помните? Я мама Вани Абрамченко…

– Да, конечно, помню, – Маргарита двинулась по лестнице вниз, не слишком быстро, впрочем, чтобы родительница могла ее догнать.

Ирина поправила ремень сумочки на плече, откровенно разглядывая Филатову. Серая мышка. Так бы она определила ее. Невзрачная одежда, полное отсутствие косметики, дешевая кофточка и потрепанные джинсы. На ногах – простые кроссовки из масс-маркета. Она выглядела уставшей и безликой. Ирина Леонидовна рядом с ней чувствовала себя королевой. У нее-то все в порядке и с одеждой, и с макияжем. От нее тонко пахло духами, да не какими-то дешевыми репликами, а настоящей классикой от Диор.

– Вы что-то хотели? – Маргарита заметила, что ее изучают, и смутилась.

– Я хотела поговорить о наших детях.

Маргарита залилась краской.

– А что с ними не так?

– Ну, вы же в курсе, что они встречаются? – Ирина Леонидовна посмотрела на Филатову, та кивнула. – И вас это, я надеюсь, беспокоит?

Маргарита нахмурилась:

– А должно? – Продолжая спускаться, она почти не смотрела на свою собеседницу. Поэтому сейчас ей пришлось остановиться.

– Ну, – Абрамченко криво усмехнулась. – Вы же понимаете, чем это все может закончиться… Иван мальчик, ему-то что. А Маше придется и школу бросить. Считай, жизнь сломана. Мне кажется, гораздо лучше, чтобы ничего такого не произошло.

Маргарита тряхнула головой:

– Погодите, ничего не понимаю… Вы хотите сказать, что Машка моя… беременна?!

– Упаси Боже! – Ирина всплеснула руками. – Ничего подобного сказать не хочу, так как не знаю наверняка.

– Так зачем же говорите тогда? – Маргарита почувствовала, как ее бросило в жар, она и не заметила, как помертвело все внутри после слов матери Ивана. Она отшатнулась и направилась дальше по лестнице.

Ирина догнала ее.

– Я не хочу, чтобы у вашей девочки были проблемы.

– Господи, да какие проблемы?!

Ирина снисходительно-вежливо улыбнулась Маргарите:

– Вы же понимаете, что молодежь теперь смелая. Если ребята встречаются, то и этим занимаются, – она сделала выразительное ударение на слове «этим» и чуть подалась вперед. – А последствия сами понимаете какие могут быть.

Маргарита нахмурилась. Уставившись на Ирину, она смотрела на нее исподлобья.

– То есть вы намекаете на то, что ваш мальчик, соблазнив мою дочь, намерен бросить ее в сложной ситуации? Так что ли?

Ирина опешила. Она не ожидала, что Маргарита перевернет этот разговор таким образом.

– Вы моего сына в непорядочности обвиняете?! – взвизгнула Ирина Леонидовна. У нее округлились глаза и побелел носогубный треугольник.

– Нет, это вы мне сами сейчас сказали… – Она поторопилась вниз, буквально скатившись на несколько ступенек вниз. – Простите, я думаю, нам больше не о чем разговаривать. Держитесь от меня и моей дочери подальше.

– Да я-то с удовольствием, – скривилась Ирина Леонидовна. – Только она прилипла к Ване, как банный лист. Не стану же я ее из дома выгонять…

Она вернула себе самообладание и с удовольствием теперь наблюдала, как Маргарита едва сдерживается, чтобы не наорать. Или чтобы не вцепиться ей в волосы.

Маргарита Филатова прикрыла глаза, заставив себя сделать два больших вздоха:

– Не надо беспокоиться, моя дочь к вам больше заходить не будет. У нас большая квартира, и тарелка супа найдется, – ее губы изогнулись в нервной улыбке – Ирина побледнела, будто ее ударили.

Филатова стремительно покинула здание школы. Она не помнила, как добежала до дома. Ворвавшись в квартиру, Маргарита фурией влетела в комнату дочери – та сидела на кровати и слушала в наушниках музыку, и, схватив ее за плечи, подняла с кровати.

– Это правда, что ты с ним спишь?!

И не дожидаясь ответа, только прочитав удивление и страх в глазах дочери, наотмашь ударила ее по щеке.

– Дрянь… – Бросила в лицо.

Мария подняла на нее взгляд, от которого Маргарите стало душно: тяжелый, влажный и полный ненависти. Дочь прикрывала щеку, ее губы дрожали.

Этот взгляд – словно ушат ледяной воды. Маргарита схватила дочь, обхватила ее щеки руками, покрывая влажное от слез лицо, поцелуями.

– Прости. Машенька… Прости, милая…

– Отойди! – Мария вырвалась, сбросила материнские руки и отшатнулась так сильно, что не удержалась на ногах, упала на кровать. Ее голос дрожал.

– Маша, прости меня. Я не должна была… – Она упала на колени, схватила ладони дочери. – Ирина, мать Ивана, наговорила про тебя гадости… Сперва намекнула, что ты беременна и что Иван не станет ради тебя ломать свою судьбу.

Маша нахмурилась. Темная тень легла на лицо, рассекла глубокой морщинкой лоб.

– Что? – Она больше не высвобождала руки, она сидела, вытянувшись, будто струна и пряча глаза. – Но…

Она не понимала. Мать Ивана всегда была приветливой и вежливой, никогда не позволяла себе ничего оскорбительного. Девушка заглянула в глаза матери:

– Ты врешь… – Она не спрашивала и не утверждала, она не понимала. И сейчас охотнее поверила бы в вероломство собственной матери, чем в гадость, сделанную Ириной Леонидовной.

– Зачем мне? – Мать не стала сердиться, она знала, что чувствует ее дочь. Более того, она сама это чувствовала – злость, обиду, растерянность, страх и недоумение, которые меркли перед разочарованием. – Маш, очень тебя прошу, не ходи к ним… Такие гадости, что я сейчас выслушала от нее, ты не должна слышать, понимаешь? Маш?

Она заглянула в глаза дочери. Та неуверенно согласилась:

– Хорошо, я не буду…

– Приходите сюда.

Маша отозвалась с болью:

– Мам, ну куда?

Маргарита поднялась с колен:

– Сюда. У нас не богато, но чисто, уютно… Да, не хоромы. Но и Ваня твой вроде бы не мажор, чтобы нос воротить. Верно?

– Мам… Мне стыдно… – выдохнула девочка, когда мать уже почти скрылось за дверью в ее комнату.

Маргарита вернулась. Села за стол.

– А теперь поподробнее. Чего тебе стыдно?

Маша отвела взгляд. По щекам текли слезы, капали на домашнюю футболку, розовый трикотаж напитывался влагой и казалось, что девушка плачем кроваво-красными.

– Того, что у нас вчерашняя еда… Еще и с чужого стола, – выдавила, наконец.

Маргарита сперва решила, что ей почудилось. Но в памяти всплыли сотни раз, когда дочь отказывала от обеда или ужина, морщила нос на разлитый по тарелкам борщ. Все встало на свои места.

– Господи, – Маргарита осела, будто ее придавило стотонной плитой. – Маш, почему ты раньше об этом не говорила? Ну, так же все делают… И кто тебе сказал, что это с чужого стола?..

– А что, нет? – Маша задыхалась. От обиды, безысходности, стыда. Стыда за Ванину мать, что так ошиблась в ней.

Темный силуэт матери, потерянный и будто бы стертый, едва освещенный настольной лампой, вызывал чувство тревоги и какой-то щемящей жалости. Мать, разведя руками, прошептала:

– Я у плиты по десять часов, на готовку смотреть не могу… Мы с девочками так и решили, что готовим чуть больше, потом отливаем себе. А остальное раздаем, как и положено. Мы не обворовываем никого, все по нормам и гостам, чтобы ты знала. Овощи там или мясо приносим или свое, или используем излишки, они всегда есть… – Она говорила негромко и быстро. – Чтобы хоть немного дома отдохнуть. Многие девочки еще на второй работе работают. Мне, слава богу, не приходится пока… Папа справляется. Но, как в институт тебе идти, я, наверное, тоже на вторую работу пойду, чтобы накопить тебе на учебу…

Она говорила и говорила, а дочь слушала ее, а слышала себя. Свою злость, горячую обиду, которая застилала глаза.

– Мам…

Голос Маши утонул в тишине. Мать замерла.

– Что?

– Мам, прости меня… – Маша скользнула с кровати и оказалась в объятиях матери.

У той перехватило дыхание. Неловко раскинув руки, она сидела, разглядывая макушку дочери.

– Ты что, думала, что я объедки с тарелок домой приношу? – смысл слов, которые столько раз говорила дочь, до нее, наконец. дошли. И будто кол под ребра вломило. Не вздохнуть, не разогнуться. Только темень перед глазами.

На ее вопрос дочь сжалась. Пряча лицо в материнский коленях, истерично всхлипнула.

– Господи… Дуреха-то какая, – мать устало положила руку на голову дочери.

Внутри, там, где должно биться сердце, у Маши что-то сжалось, сдавило и когтистым комком, раздирая горло, подпрыгнуло вверх. Оно жалило и кусалось, рвалось изнутри. Но одновременно дарило незнакомое чувство парения, легкости. Будто она перестала весить хоть что-то, будто стала воздухом, легким и живым. Материнские руки скользили по спине, и с каждым движением будто уносили с собой толику тяжести, будто ослабляя взведенную до предела пружину.

Она ревела, а мать уткнулась в ее макушку и ждала, разглядывая мечущиеся огни за окном. Только ночь стала свидетельницей их внезапного примирения. За окном шумел проспект, тоскливый вечер гудел автомобильными пробками, звоном клаксонов и отдаленной руганью. Где-то там к ним торопился Филатов-старший, еще не зная, сколько выплакано в его отсутствие, и исподволь готовясь к очередному скандалу.