Девочка из глубинки Том 2

25 глава

Я хоть и пытаюсь держаться, не реветь, но слезы, словно неиссякаемый источник влаги внутри, прорываются из меня весь день. От страха, от жалости к себе, от беспомощности, от непонимания, что делать дальше. Казалось, мой план понятен и осуществим, но снова вмешались силы извне, причем одновременно, со всех сторон, будто меня зажали в тиски. Или кто-то решил устроить распродажу несчастий и выдать это мне оптом. А прессинг Мая из-за наследства... Он вроде не предлагает ничего плохого, он даже говорит это так, будто нам кто-то свыше сделал подарок, но мне плохо. От одной мысли, что придется постоянно жить как на пороховой бочке, получив эти блага. Потому что их не только Май хочет...

Загнанная в угол, оставленная один на один со своими страхами, которые Май не поддерживает и даже высмеивает, я решаюсь на отчаянный шаг. Снова. И снова, наступая на остатки собственной гордости, заглядывая в те уголки души, которые бы хотела навсегда закрыть и выкинуть ключ. Потому что больно. Потому что стыдно. Потому что невыносимо. Потому что я окончательно запуталась.

Понятия не имею, как дохожу до кафе, где мы должны встретиться со Сколаром. Озираюсь все время по сторонам, в страхе, что в любой момент возле меня снова может остановиться черная машина, а меня затолкнут внутрь.

Официант приносит чай, и я обхватываю чашку двумя руками. Смотрю в окно и чувствую внутренний предел, как стену, в которую упираешься лбом и понимаешь, что дальше либо сдаваться и оставлять все, как есть, либо перелезать. Вот и чудеса под Новый год, не правда ли? Только почему опять с нюансами, со страхами и с такой сильной тревогой, будто мне подарили коробку, а там внутри не подарок, а таймер, отсчитывающий минуты до грандиозного взрыва.

Меня обволакивает до дрожи знакомое чувство, когда вижу Сколара в дверях. Красивого, уверенного, спокойного, и на секунду представляю, что не было никакой жены, не было моей обиды, опрометчивых поступков, и мы просто встретились после работы и сейчас, поужинав, поедем домой…

Но поток мыслей прерывает ощутимый толчок внутри.

Я кладу руку на живот, поглаживаю.

Да, да, поняла, сынок. Ты сейчас самое главное, а не все эти романтические глупости. Прости.

И ведь, по идее, я должна думать о муже. Но получается лишь в негативном ключе, особенно после последнего разговора. Понимаю, что мой вклад в семью в плане денег маленький, но Леша словно помешался на них и вместо моего страха видит лишь цифры.

Сколар садится напротив и, приподняв запястье, смотрит на часы.

Пора домой к жене?

Я ловлю эту мысль и злюсь на себя.

— Привет. Вмешалась в планы на вечер? — уточняю и, в свою очередь, отмечаю, что у него щетина проступает. Не помню, чтобы так было, когда я жила у него. Всегда гладко выбрит, свеж. Интересно, как это на ощупь, если провести по ней подушечками пальцев? И почему, черт возьми, мне приходит в голову это именно сейчас, когда вообще-то дико страшно за свою жизнь, за ребенка.

— Нет. Смотрю, на сколько опоздал. Кругом пробки. Преддверие праздника, — он немного щурится, сдвигая брови, будто ему не нравится оправдываться. А может, и впрямь не любит.

Но жене как-то ведь нужно будет объяснить задержку.

Стоит увидеть Демьяна, как перед глазами встает лицо Саиды, а еще картинки, как они делят одну постель, и как, возможно, скоро она будет с таким же круглым животом, как у меня. Счастливая. Любимая. С его ребенком и его фамилией. Хочется выбросить это из головы, но не получается.

Сегодня почему-то все острее воспринимается.

Делаю глоток чая, собираюсь с мыслями и духом.

— Мне сегодня звонил нотариус. Игнатов умер. И я… я ничего не соображаю в этих делах. Но мне страшно, что эта история с Лопыревым может повториться или, наоборот, усугубиться. Мой муж не знает о том, что ты вмешался тогда, настаивает принять от моего сводного брата хоть что-то. А я… я боюсь, Демьян. Очень боюсь.

И склонна верить Сколару больше, чем Шипиеву, который тоже ничего плохого в том, что сейчас происходит, не видит, как и Май.

— И не без оснований, — говорит он спокойно, но взглядом сканирует мое лицо так, что я ощущаю, будто по нервам ведут лезвием. Он злится? На меня? Или причина в другом? — Кто-то из окружения Игнатова-старшего помог твоей матери сменить документы. Времени прошло много, и выяснить что-либо мне не удалось. Скорее всего, в этом была замешана его жена, мать Макара. Угроза или шантаж, не знаю, но думаю, нет смысла в этом дальше копаться, разгадок мы не получим. Если только ради того, чтобы найти какую-то дальнюю родню. Стоит оно того или нет, решать, по сути, лишь тебе.

— Причем тут это? — не понимаю я.

— Кто-то же перед смертью рассказал Игнатову о ребенке, тебя включили в наследство. Лучше бы этого не делали, и ты ко всей этой семье и грязи не имела отношения. Круг замкнулся по итогу на тебе. И для меня очень подозрительно, что все, кто претендовал на активы, один за другим умирали. Выглядит как подстава. Хорошо спланированная.

Кажется, теперь понимаю. Понимаю настолько, что внутри все холодеет.

— Я... я следующая, если вступлю в наследство?

Демьян никак не реагирует, когда я это произношу, а мне словно кипяток по венам пускают после его заявлений. Значит, все-таки чуйка не подвела? Стоит даже не на мгновение задуматься, что возьму эти деньги, вступлю или заявлю право на наследство, как в теле поднимается протест, и я даже физически ощущаю недомогание. Инстинкт самосохранения? Или отголоски дара Степаниды в момент серьезной опасности? Но что-то определенно есть. Не мистическое, а очень простое, животное, правильное: не лезь, не трогай, не бери.

Пульс подскакивает, становится снова дурно. И от сгущающихся событий вокруг меня и этой семейки, и от присутствия Сколара, и от того, что я, кажется, впервые не могу найти в голове безопасную полочку, куда это все можно сложить и забыть.

Делаю глоток чая, в голове малость проясняется. Только внутренний мандраж все такой же сильный, как будто под кожей мелко вибрирует ток.

— Тебе нельзя вступать в наследство, Мишель. А если что-то и будет отписано, вступить и отписать, ты знаешь кому. Долги у Игнатова действительно есть. Это не кредитные истории, как в банках, это другие способы взаимодействия, свои проценты и договоренности, которые могут поменяться в любой момент не в твою пользу. А учитывая твой юный возраст, красивое личико, притягательное тело в беспринципном мире, в котором крутятся кредиторы Макара, тебе явно стоит держаться от всего этого как можно дальше. И удивительно, что твой муж этого не понимает. Хотя бы на секунду провести анализ, как закончил каждый член этой семьи, почему никого нет в живых и чем закончите вы оба. Не находишь, что это слишком для простых совпадений?

Слова про то, что все закончится не просто плохо, а чудовищно, вызывают панику. Может, на Сколара у меня и сильная обида, он сделал мне больно, но с ним легче делиться всем, что внутри, нежели с Маем. А еще Демьян будто по одному моему взгляду понимает, что со мной сейчас происходит...

— Я предлагаю свои услуги. Но твой муж, естественно, будет против. И против всех моих решений. Однако выбор за тобой, Мишель.

— По сути, выбор без выбора какой-то…

— Ну почему же. Сходим вместе на оглашение, и если совсем все будет плохо, ты можешь на время поехать в Сочи, к нашей общей знакомой. Таня взяла отпуск на месяц и живет в отличном районе, в просторном доме. Рядом море. Тебе и ребенку это только будет на пользу, вместо того чтобы заниматься прилетевшим дерьмом и нервничать. Сделаем доверенности на меня, я все решу. Да, денег не будет, но и проблем из-за них тоже.

— И... это решение уехать в Сочи будет означать конец моей семейной жизни?

— Если идти по пути, который предлагает твой муж и его юрист, это тоже конец. Но более трагичный. По мне куда важнее благополучие собственной женщины и общего ребенка, разве нет? Или все-таки деньги? И почему я этим всем занимаюсь, Мишель? Таскаюсь к тебе как сопливый пацан, трясусь, чтобы, не дай бог, лишний волос с твоей головы не упал, а не твой муж? Или он только за свой достаток и благополучие трясется, прикрываясь словами, что делает это все на благо семьи? Не хочешь с ним откровенно повгорить? Или тебя не слышат?

Он вроде произносит это со спокойным лицом, но в интонациях столько злости, что я инстинктивно съеживаюсь, ощущая тахикардию. И еще что-то другое, почти неприличное, потому что злость ему идет. Это отвратительно, что я вообще замечаю такие вещи сейчас, но тело иногда живет отдельной жизнью в присутствии Сколара. До сих пор.

— Если бы мог хоть что-то сейчас изменить в нашем прошлом, ты бы и близко с ним не оказалась. Но я, как и ты, в какой-то момент стал заложником собственных чувств и действий. Я хуевый муж, хуево поступил тогда по отношению к тебе. Но лучше позднее понимание и попытка не наделать еще больше глупостей, чем усугубление ситуации и доведение ее до критической. Критической — это взять то, что тебе не причитается и за чем охотятся другие люди. А там есть на что претендовать. Вляпаться в неприятности и заплатить за это ценой собственной жизни. И если в случае с Макаром это просто смерть, то в твоем случае, — он очерчивает глазами мое лицо и открытые ключицы, выглядывающие из-под джемпера, — это могут быть дополнительные условия, которые не то что не понравятся, а сломают и убьют в тебе личность. Так что да, Мишель. Выбор без выбора. И, похоже, твоя мать была не глупой женщиной. Потому что явно осознала, что не потянет никакую борьбу и выбирает в спокойствии воспитывать ребенка целой и невредимой. К слову, жена Игнатова погибла в аварии незадолго до смерти мужа, их младшую дочь нашли в туалете клуба с передозировкой, а старший сын, единственный наследник, закончил почти так же, его обнаружили дома со смертельной дозой алкоголя в крови и не откачали. Если твой муж готов заплатить за эти деньги подобную цену, то вперед. Но я настроен вывести тебя из этой схемы. Как вариант можешь развестись и переписать ему эти богатства. В целом, нормальная плата за жадность.

Смотрю на его хладнокровное лицо, на чувственные губы и, наверное, впервые за все время своего замужества осознаю, какую на самом деле ошибку допустила, выйдя замуж за Мая. Испугавшись одной воспитывать ребенка, испугавшись, как мать, жить в трущобах, работая на двух работах и приползая домой от усталости, чтобы потом какой-то Петр появился и выгонял моего ребенка из дома. Но сейчас, слушая Демьяна, я вдруг думаю, что мама выбрала не самый худший вариант. Потому что, в отличие от меня, она себя не предавала. Наверное, не предавала. Петр как-то в эту картину честного выбора слабо вписывается. А может, она вовсе ненавидела себя за интрижку с отцом, итогом которой я стала, и всю жизнь себя за это наказывала? Как жаль, что я не узнаю этого никогда…

Зато четко осознаю, что мне не нужны деньги отца, которого никогда не видела. Не нужна эта Москва. И видимость семьи, в которой нет любви, тоже не нужна. Я впервые настолько искренна перед собой, как на исповеди, что хочется разрыдаться. И становится еще страшнее, чем до встречи со Сколаром и всех его слов. И предположений гинеколога… Нет. Как все вынести. Отвратительный Новый год.

— Я... я поговорю с Лешей, как он вернется и подпишу все необходимые документы, доверенности, что в этом случае нужно. Правда, мне нечем заплатить. Я ведь что-то буду должна?

— Должна, — произносит он медленно и бескомпромиссно. — На какое-то время уехать из города. К Тане. Считай, это мое условие.

— Май не поддержит это решение, — качаю головой.

— Он и твое решение насчет меня не поддержит.

Я часто моргаю, чтобы сдержать слезы, и чувствую, как они все равно собираются на ресницах, как мелкие предатели.

В принципе, как склеить то, что изначально было собрано из осколков? И при малейшем падении и силе извне снова сыпется на куски? Правильно. Никак.

— Зачем ты все это делаешь, Демьян?

И почему, черт возьми, я сейчас доверяю тебе больше, чем мужу? Почему?!

Не сразу замечаю, что от эмоций у меня дрожит нижняя губа, и не только она. Меня всю мелко трясет.

Сколар смотрит цепким взглядом. Что-то темное, тяжелое, невыговоренное мелькает в его глазах, и от этого мне еще больше не по себе. В отличие от меня Демьян слишком ясно видит, куда я вляпалась. И итог этой всей ситуации. Но зачем-то лезет в самую гущу и спасает.

— Ты все? — он оставляет мой вопрос без ответа.

Я заторможенно киваю.

— Тогда поехали. Отвезу тебя домой.

Домой? А где он теперь, мой дом?