Девочка из глубинки Том 2

27 глава

Стараясь не думать о том, как это унизительно, проводить анализ на отцовство, я акцентирую внимание на том, что главное сейчас убедиться, что у ребенка нет патологий, поэтому на все это и согласилась.

Тем не менее злость и обида на Мая не проходят, сколько бы я ни пыталась переключиться. Все эти манипуляции с анализами и врачами Леша организовал в такие быстрые сроки по блату, через знакомых, потому что тридцать первого декабря полноценный прием, когда всем уже не до работы, провести практически невозможно. И после этого везет меня в ресторан обедать и ведет себя так, будто не пил вчера и не наговорил слов, которые ранили до глубины души.

Интересно, это такая степень безразличия? Или попытка загладить вину? И чувствует ли он вообще что-то, или ему куда важнее, чтобы я оказалась «подлинником». Точнее, наш ребенок.

Абсурд. Самый настоящий.

Я сейчас похожа на пустой тюбик, из которого выдавили всю радость. А ведь со стороны все выглядит так, будто я попала в сказку. Подающий надежды врач, который вскоре займет кресло главного врача, новая квартира, хорошая машина, шикарная свадьба. Но стоит заглянуть за кулисы — и все это похоже на дорогую тюрьму. Потому что если я сейчас сбегу, то, во-первых, куда? И только до родов, после чего у меня отберут сына? А во-вторых, как я буду добиваться опеки над ребенком, не имея ни гроша за душой?

У кого-то уходят годы на брак, в котором женщина лишь спустя время понимает, что на самом деле не важна своему мужу как отдельная личность. А мне, считай, сразу это дали понять. Первый пункт завалила? Иди сдавай тест и подтверждай мое отцовство. И так всю жизнь? Поддерживать свое право быть в его доме, реальности. И не дай бог шаг ступить в сторону.

Взяв телефон, отвлекаюсь на форуме беременяшек, листая переписки девочек. Там куча сообщений. Все поздравляют друг друга с Новым годом, делятся, кто что и кому подарит из семьи, хвалятся какими-то достижениями, которые произошли у них за год. От всех буквально исходит живая энергия, а меня словно до капли высосали. Пишу короткое «С Новым годом!», которое тонет в дальнейших публикациях, и затемняю экран. По сути, мне нет до этого дела. Что там у других. Потому что много собственных проблем и ни одной мысли о том, что же такого подарить Маю, чтобы его порадовать, и как этим всем похвастаться перед другими.

Отложив телефон, пью чай небольшими глотками и смотрю на Лешу впервые за долгое время, ощущая не нежность, не благодарность, не уважение, а презрение. Потому что все, что сейчас происходит между нами, отдает ужасным цинизмом. Нет, безусловно, я сглупила, придумав себе собственную реальность, что мы создадим семью и все будет как у всех. А Май создал свою. И вот теперь они обе, наверное, разрушены. Потому что очевидно: он мою сказку поддерживать не станет, а от меня потребует наступить на какие-то свои принципы и играть роль примерной жены. Если ребенок в животе окажется его.

Был бы хоть единственный шанс, чтобы это было не так... Еще несколько месяцев назад я боялась, стыдилась мысли, что это мог бы быть ребенок Сколара. А сейчас как-то не до стыда, когда представляю, какая жизнь меня ждет с Маем. И ведь красиво говорил, красиво ухаживал, а на деле… будто и впрямь в дорогой клетке теперь сижу.

— После праздников будут готовы результаты. Заодно и на оглашение наследства сходим. В сегодняшний вечер вносим коррективы. На работе коллеги, с которыми близко общаюсь, отмечают Новый год в ресторане. Туда пойдем, потому что смотреть на твое недовольное лицо весь вечер нет желания.

Мое тело мгновенно напрягается и вдруг становится похожим на заржавевший болт в гайке. Не могу пошевелиться. А если сделаю это, то не исключено, что плесну Маю чаем в лицо.

Да, рабство, безусловно, отменено. Но фактически он меня купил, и я теперь его раб. Просто осознала это только сейчас.

— Еще распоряжения? — уточняю я, совладав с эмоциями.

В принципе, хорошее предложение. Я тоже не хочу проводить праздник с Маем наедине.

— Да. Будь, пожалуйста, в кругу моих друзей не с такой кислой миной. И еще желательно — моим ребенком внутри.

— Ты в курсе, что Угрюмова поступила неэтично?

— Она поступила правильно. Мы не первый год общаемся, Вероника хочет как лучше. Для всех. Это же исключит всякие патологии и закроет мои сомнения насчет своего отцовства, чтобы наша семейная жизнь снова вошла в колею. Это важно.

Еще одно заблуждение. Ничего не войдет в колею.

— Ты сказал, сходим на оглашение наследства. Мое решение прежнее. Со мной пойдет Сколар, и я откажусь от этих денег.

Май выходит из себя, услышав его фамилию, и бьет кулаком по столу с такой силой, что проливается чай. На нас начинают обращать внимание.

— Я уже сказал, никакого Сколара. Еще в прошлый раз. Хватит, Мишель. Выбрось эту дурь из головы.

— Я не буду вступать в наследство, — твердо произношу я.

— Будешь. Я не собираюсь отдавать эти деньги хер пойми кому. Все останется в семье. Мы откроем клинику. Это будет твой вклад в наше общее будущее.

— Эти деньги принесут нам проблемы. И меня они коснутся в первую очередь. Я же хочу заниматься сыном, а не нервничать, когда и в каком размере прилетит ответка за такой шаг.

В памяти всплывают слова Сколара, что я могу все переписать на Мая. Но это же подстава. Хотя то, к чему меня склоняет Леша, — не подстава ли?

Только вот совесть не позволит поступить так с отцом своего ребенка. Господи… как же быть. А ведь все было бы куда проще, останься я просто в Москве или уехав домой тогда, полгода назад. Лучше бы на эмоциях злости и обиды отчима пыталась выжить со своих законных метров.

Сынок в животе пинается.

Да-да. Нельзя так думать. Тогда бы тебя не было. И несмотря на то, что поездка и секс с Маем не входили в планы, я люблю этого ребенка внутри. Всем сердцем. И хотела бы, чтобы с его отцом наладились отношения. Но Май будто намеренно все усугубляет.

— Ладно, давай я еще раз напрягу Рому, все проверить. Но сомневаюсь, что он скажет что-то новое.

— Потому что он не работал с Игнатовым и не знает подводных камней.

— А Сколар знает? — огрызается Май.

— Он с ним когда-то работал…

— Миш, сколько можно? Я больше чем уверен, он с кем-то в доле. Крутится вечно рядом, что-то вынюхивает, пытается внести раздор в нашу пару и появился как раз незадолго до его смерти. Зачем? Просто ради чего? Или ты даешь ему какие-то знаки, что у него есть повод крутиться рядом?

Нет, через стену я пока не перелезла, я до сих пор возле нее и бьюсь об ту головой. Разговор глухого с немым.

— Все, давай закроем эту тему, — устало прошу я.

В любом случае я получила инструкции от Сколара, как себя вести. И если сначала предложение Демьяна уехать к Тане в Сочи я восприняла категорично и в штыки, то сейчас, возможно, стоит просто допустить эту мысль и чуть поразвивать… Хорошо, что не ответила тогда «нет».

Сложно. Как же все сложно.

И совершенно нет настроения. Никакого.

— У тебя есть платье на выход? — интересуется Май.

— Есть брючный комплект. Я недавно покупала. Вполне сойдет, — ответ получается запоздалым, потому что на телефон приходит сообщение. От Сколара.

Май это замечает и впадает в ярость. Хватает телефон, открывает переписку, благо там ничего такого. Затем, видимо, проверяет звонки и, смерив меня злым взглядом, отключает сотовый и кладет его в карман своей куртки, которая висит на стуле.

— Ты не имеешь права…

— Это ты не имеешь права, — перебивает он с угрожающими нотками в голосе. — Я четко обозначил свою позицию. Чтобы этого человека рядом не было. Твой телефон будет у меня, пока я сам лично с ним не поговорю. Еще раз. Потому что это уже ни в какие рамки.

— Ты больной… — смотрю на него и не верю, что он действительно отобрал у меня телефон.

— Мишель, ты моя жена и носишь моего ребенка. Я надеюсь, моего. У нас все будет хорошо. Без этого вот всего, — видимо, он имеет в виду общение со Сколаром.

Я бы прямо сейчас встала и ушла. Но мой паспорт у него. Мы сегодня оформляли документы, и все осталось в машине, как и сумка с наличкой. Еще и без телефона. Куда я пойду?

На праздник. И не будешь раздувать конфликт, подсказывает внутренний голос. Потому что на улице дикий минус, снег, и я только хуже себе сделаю, если начну сейчас брыкаться и делать что-либо Маю назло. Но чувство, что оказалась в клетке, достигает апогея, и мне становится трудно дышать. И так хочется уйти. Да хоть в никуда. Но не могу. Потому что не только за себя сейчас несу ответственность.

— Я все, — отодвигаю от себя чашку.

— Хорошо. Тогда поехали домой собираться, — он поднимает запястье и смотрит на часы.

Мысленно считаю: неделя. За которую мало, конечно, что решится, а удавка на моей шее может затянуться только сильнее. Но как-то продержаться необходимо. Других вариантов нет.

Раньше все эти истории о деспотичных мужиках, которые обращаются со своими женщинами как им заблагорассудится, даже калечат, казались далекой реальностью. А теперь это и моя реальность? Да, до рукоприкладства Май не дошел. И, возможно, это не его методы. Но чем отличается физическое насилие от морального? И сколько нужно жить с человеком, чтобы понять, кто он на самом деле?

Мне пару месяцев от силы хватило, а некоторые и всю жизнь так живут.

Я была уверена, что в такой ситуации, как мама, не окажусь никогда. Что создам крепкую семью, буду за мужем как за каменной стеной, мы будем любить друг друга и уважать. А по итогу перспективы так себе: переживания из-за наследства и денег, которые, к слову, и впрямь могли бы мне помочь. Потому что я не была бы нищей голодранкой и смогла бы постоять за себя, наняла бы юриста, купила бы жилье, когда бы пришлось бороться за сына. Но…

Но пока вокруг меня какая-то затянувшаяся ночь и рассвета не предвидится. А стена, через которую я собиралась перелезть, внезапно стала только выше. Без помощи не взобраться. Тем более с моим уже выдающимся животом.