Девочка из глубинки Том 2

29 глава

Демьян

— Куда мы едем? — отмирает Мишель, когда я трогаюсь с места.

Она смотрит на меня испуганно, отчего я сжимаю руль крепче, борясь с агрессией и желанием не здесь сидеть, а все же ехать к Маю. Животные инстинкты, как ни крути, никто не отменял. Но там почти подписанный контракт с необратимыми последствиями, напоминаю себе и гашу ярость. Лишь подождать, повторяю про себя. А сейчас надо на других моментах акцентировать внимание. Например на том, что Мишель необходима спокойная обстановка.

— Ко мне домой, — отвечаю, отчего на ее лице появляется недоумение.

— Домой? — шепотом переспрашивает и снова бледнеет.

Мы так и не поговорили про мою личную жизнь, точно.

Тянусь за пачкой сигарет, чтобы малость успокоиться, но тут же себя одергиваю.

— Я не живу с Саидой. Месяца два как, — зачем-то добавляю, хотя это не имеет сейчас никакого значения.

— П… почему?

— Да вот так сходу и не объяснить. Очень многое изменилось после того, как она пришла в себя и начала проходить реабилитацию.

Мишель поджимает губы и снова отворачивается.

А я опять по кругу мотаю два слова в голове: я отец. И не понимаю, что испытываю. Смятение? Трепет? Страх? Радость? Да все разом.

— Эта ситуация дико напоминает ту ночь, когда мы с тобой встретились. Отчим практически, как Май, выкидывал мои вещи из дома… — произносит Мишель так тихо, что едва могу расслышать.

Что-то и впрямь есть. Но у меня в голове другие ассоциации и картинки. Я только-только отхожу от нокаута. Но… наверное, это самый лучший расклад из возможных. Ну почти. За исключением Лопырева и проблем, которые у всех из-за него могут возникнуть. Надо бы поскорее заняться переоформлением денег на Мая и хотя бы с этой частью развязаться.

— И с беременностью все в точь-в-точь как у мамы… Буду рожать от женатого.

— Ребенка на Мая запишут, если не успеют развести до родов.

И мне новые заморочки, как это решить.

— Предложение уехать в Сочи действительно. Таня там до конца месяца пробудет. Ну и тут сейчас, скорее всего, замес начнется из-за наследства. А я бы не хотел, чтобы ты снова нервничала. Поэтому…

— Я поеду, — к моему удивлению соглашается Мишель, перебивая. — И в целом это самый лучший вариант. А потом… потом я вернусь в Ижевск. И хотела бы тебя попросить помочь с домом, если получится. Вдруг отчим все незаконно провернул?

— Как все здесь устаканится, ты вернешься на роды в Москву. И я астаиваю, чтобы вы в столице жили. А я бы принимал участие в воспитании ребенка.

— После всего что было… — растерянно шепчет Мишель севшим голосом.

Не совсем понимаю, какой смысл она вкладывает в эти слова, и сейчас, наверное, не то время, чтобы уточнять. И вообще, по-хорошему, прежде чем ее куда-то отправлять, показаться бы врачу.

— Давай позднее со всем этим разберемся что было и что будет. Займемся тем, что есть. У тебя мой ребенок и ты сегодня подписала бумаги и вступила в наследство. Уже скоро эта информация будет у Лопырева, и я пока не знаю, как это все разрулить, чтобы напрямую тебя не коснулось.

Мишель кивает. В салоне ненадолго повисает молчание, а потом она его нарушает сбивчивой, торопливой речью.

— Я правда пыталась с ним разговаривать, объяснить, что так делать нельзя. Он сказал, что ты претендуешь на деньги, на долю с этими людьми, а когда пришли результаты теста… — она запинается, и я на секунду бросаю на нее взгляд. Она неотрывно наблюдает за мной, в ее глазах снова буря. Такая же поднимается у меня в груди. — Май пришел в бешенство. И в эту минуту я поняла, какой была глупой и насколько запятнана во всех смыслах этого слова. Я оказалась в ловушке собственных решений, окруженная безвыходностью. Он требовал с меня деньги за свадьбу, за то, что содержал меня эти несколько месяцев, кричал, унижал, обещал устроить скандал с твоим именем. А еще я… я совершила огромный грех и, по сути, подписала ему приговор этими деньгами, предложив все отдать...

Рассказ сумбурный, на эмоциях. Пытаюсь вычленить логику и ключевой момент, но там пласты информации, и каждый цепляет по-своему.

И где этот, сука, профессионализм, который был бы сейчас очень к месту? Потому что внутри своя эмоциональная бомба.

Мишель, вытерев слезы, втягивает в себя воздух.

— Да, ты прав. Давай позже это все обсудим. Мне сейчас тошно от происходящего. И от самой себя.

— Ты… ты бы хотела, чтобы этот ребенок был его?

— Нет, — скривив лицо, произносит она резко. — Нет. Мне стыдно за все. И одновременно радостно от того, что не он отец этого ребенка. Но… — в ее голосе снова появляется дрожь и она замолкает.

— Но?

— Я подписала ему приговор...

В свое время я тоже его подписал. Саиде. Просто тот не успел вступить в силу.

Мы паркуемся у дома. Я отстегиваю ремень, беру чемодан Мишель, открываю ей дверь, и мы идем к лифту.

Оказавшись в квартире, она не торопится проходить. Замирает в нерешительности, оглядывается. Явно нервничает, будто сейчас нас выбежит встречать Саида.

— После того как бабушку выписали из больницы, она в основном жила здесь. Со мной. Саида иногда заезжала к ней, но не жила тут.

— А сейчас… Степанида где?

— От операции отходит. Как выпишут, привезу опять сюда. Хотя что-то мне подсказывает: как только бабуля закончит с реабилитацией, духу ее в столице не будет. Ты бы знала, сколько я выслушал про ту поездку и ее пребывание все это время здесь…

— Ну почему же не представляю, — произносит она и вдруг хватается за живот, на лице застывает выражение муки.

— Миш… — тут же оказываюсь рядом, поддерживая. — Тебе нехорошо?

У меня от страха, что у нее что-то не так, все внутри сжимается и сердце на миг замирает.

— Да нет. Толкается. Ну и нехорошо, Демьян, да. Что может быть хорошего в том, что сейчас происходит?

— Надо врачу показаться, — пропускаю мимо ушей ее последнюю реплику. — Пока не убедимся, что все под контролем и перелеты не запрещены, билет не возьму.

— Врач… — тянет она. — С этим сложнее. Мой гинеколог был хорошим другом Мая, и к ней я не вернусь. Она же нашла расхождения, хотя грамотный специалист это бы раньше все выявил. В общем… нет у меня больше врача.

Да, все дороги точно ведут к Татьяне. Она недавно диспансеризацию проходила, кого-то посоветует. В Сочи тоже наверняка контакты сохранились.

— Все решим, — помогаю снять пуховик, беру ее под локоть и веду в гостиную.

Где Миша снова замирает и выглядит растерянной, будто вот-вот расплачется.

Ситуация до безобразия странная. Но позитивных моментов все же больше.

— Из кухни пахнет свежими вафлями? Или мне кажется? — спрашивает она.

— С протеином, — улыбаюсь я. — Будешь?

— Не отказалась бы. Я голодна.

Ни хрена не понимаю, что происходит. Казалось бы, изменений в жизни у обоих много и событий тоже произошло достаточно, но я будто снова в июле оказался. Правда, с нюансами. Выпирающими и вполне заметными. Мишель, кстати, очень идет это платье. И беременность тоже.

В памяти внезапно всплывает ее свадебный образ. Там он тоже был на все сто. И моя злость, что она выходит замуж за Мая.

— Я сейчас, — иду в ванную и ополаскиваю лицо холодной водой, иначе и впрямь поеду к Маю. Или уже съездить — скандала, как ни крути, не избежать. Если обмолвился, что в прессу все это просочится, то обязательно так и будет. Сейчас дождется, пока денежки получит, и нанесет удар исподтишка.

Снимаю пиджак, закатываю рукава рубашки и, набрав в рот воды, полощу, сплевываю, надеясь, что хоть немного избавлюсь от привкуса ярости, который словно въелся в слизистую. Но тщетно.

Возвращаюсь в гостиную, где Мишель уже сидит на диване. И я, видимо, слишком тихо передвигаюсь, потому что меня она не замечает и, положив руку на живот, разговаривает с ребенком.

И вдруг четко осознаю, что у этой ярости, как и у моей монетки, которую я всегда ношу с собой, есть обратная сторона. С одной — я плохо управляемая, ревнивая скотина, и бешусь из-за того, что Май был в ее жизни. Прикасался. И этот ребенок автоматически будет записан на него, и мне придется еще этим всем заниматься, чтобы в свидетельстве о рождении стояло мое имя. По щелчку пальцев некоторые юридические моменты не решить. Но с другой стороны, если отбросить формальности, у меня неплохие шансы все исправить.

— Миш, — зову ее.

Она поднимает голову, и эта полуулыбка на ее губах… Я понимаю, что она адресована не мне, а ребенку, и все равно ловлю себя на коротком всплеске сентиментальности.

— Идем на кухню. Я тоже что-то перекушу и по делам отъеду, а ты закажешь все, что необходимо.

Я достаю вафли из духовки, куда поставил их еще горячими пару часов назад. Засовываю одну в рот, жуя на ходу, и кладу банковскую карту на стол.

— Если что-то вдруг будет беспокоить или станет плохо, набери меня.

— Не наберу. — Она возвращает карту. — И доставку не закажу.

— Почему? — изгибаю бровь и чувствую, как начинает трещать голова. Явный признак перенапряжения.

— Май не вернул мне телефон. Наверное, забыл.

— В смысле не вернул?

— Еще перед Новым годом забрал. Когда увидел нашу переписку…

— Бля-ядь, — снова вспыхиваю, как спичка, и уже на автомате придумываю план Б, доставая сотовый и сверяясь с расписанием.

Всего одна встреча и разговор со Свиридовым. Свиридов подождет, встречу перенесу на завтра. Потому что вероятность слишком высокая: если поеду сейчас, то прямиком отправлюсь к Маю.

А если останусь, то, скорее всего, с болезненной горячностью человека, измотанного долгими внутренними терзаниями, начну домогаться Мишель.

И вот как быть? И главное, как объяснить эту зависимость?

Миша стоит напротив, чуть опершись на стол. Платье мягко облегает живот, ткань собирается складками под ладонью, которую она машинально туда кладет. Жест простой, возможно, даже бессознательный. Но я задерживаю взгляд дольше, чем нужно, и понимаю, что тоже, черт возьми, хочу прикоснуться.

Расстояние между нами небольшое. Два шага. Может, полтора. Я чувствую ее запах.

Внутри все натянуто, как трос. Еще немного и он лопнет.

Но если позволю себе хотя бы шаг, дороги назад уже не будет.

Сжимаю пальцы в кулак и отвожу взгляд первым. Пока могу.

Иду в машину за документами, которые оставил. Поработаю дома. В своей комнате. Зато без глупых поступков, вполне тянущих на УК РФ.

Хотя с тем, что сейчас крутится в голове, оставаться дома тоже плохая идея.