Девочка из глубинки Том 2

34 глава

Мы прогуливаемся вдоль берега после завтрака. Вера постоянно бежит впереди и звонко смеется, бросает в воду камешки. Ей так это нравится, что я за ней повторяю и тоже улыбаюсь, ловя заряд позитива. Не верится, что на календаре конец января, и мысль о том, что Москва самый лучший город, внезапно становится под вопросом. Потому что там сейчас холод и мороз, а тут совершенно все по-другому.

Неподалеку идет Таня с Алисой. До меня доносятся обрывки их разговора, но внимание почти все на Вере. Она то подбегает ко мне, чтобы показать красивый камешек, то машет рукой вдаль, замечая кораблик на горизонте.

— Скоро твой мальчик тоже с нами на море пойдет! — вдруг заявляет она, касаясь ладошкой моего живота. — Я ему дам свое ведерко, и он будет туда собирать камушки!

— Думаю, ему очень понравится, — отвечаю я, растроганно улыбаясь.

Вера бежит дальше, а у меня на сердце тепло. Я поглаживаю живот и ощущаю легкий толчок изнутри. Малыш будто откликается. Смотрю на Таню и ее дочерей и думаю, какая она все-таки счастливая. У нее две замечательные дочки. Пусть и тяжело воспитывать их одной, но с ними она никогда не будет одинокой.

Вернувшись домой, Таня отвозит Алису к репетитору и уходит в кабинет поработать, а мы с Верой строим из подушек домик, рассаживаем игрушки на чаепитие, рисуем красками. Вера неутомима, а вот я довольно быстро начинаю выдыхаться. В последнее время все чаще тянет поясницу, и живот каменеет. Врач уверяет, что все хорошо, анализы в норме, и так организм просто подготавливается к родам. Но я все равно переживаю и постоянно к себе прислушиваюсь.

В конце концов мы перебираемся на диван посмотреть телевизор и незаметно для себя обе засыпаем.

Правда, ненадолго.

Меня будит странное ощущение, словно я лежу в теплой воде. Наконец-то у моря? Но в комнате сумерки, а не закат над волнами. Я резко открываю глаза. Телевизор вполголоса бормочет мультиками. Рядом, под моим боком, мирно спит Верочка, укрывшись половиной пледа.

Шевелясь, я сразу чувствую: штаны мокрые, диван подо мной тоже мокрый, и из меня как будто что-то течет. Сердце мгновенно обрывается в пропасть. В груди вспыхивает паника. Я трогаю пятно на диване, себя между ног. Крови нет. И это… значит, у меня отошли воды?!

— Таня!.. — хрипло зову я, стараясь не закричать слишком громко, чтобы не напугать ребенка, хотя сама на грани истерики от страха. — Таня…

Через несколько секунд слышу быстрые шаги. Она появляется на пороге гостиной. Я в ужасе смотрю на нее и едва выдавливаю:

— Кажется… у меня воды отошли… Смотри…

Я показываю на пятно на диване и боюсь пошевелиться. Как будто сделаю движение, и из меня опять что-то польется.

Таня на миг бледнеет, но тут же берет себя в руки. Включает верхний свет, подходит ближе и оценивает обстановку: мокрое пятно на диване, мои дрожащие губы.

— Так. Спокойно, Миш. Все будет хорошо, слышишь, — четко говорит она и бежит за телефоном.

Возвращается в ту же минуту.

— Сейчас вызову скорую.

Пока Таня говорит с диспетчером, я в шоке гляжу на свой живот. Он будто мягче стал и ниже опустился… Возможно, мне это только кажется, потому что я вся на панике.

— Нет-нет-нет… рано, слишком рано! Нам еще почти два месяца ходить! — приговариваю я, слыша, как Таня тараторит в трубку: — Беременность тридцать одна неделя, подозрение на преждевременное излитие вод, схваток нет, пожалуйста, приезжайте скорее.

Затем она называет адрес.

Я не сразу осознаю, что плачу.

— Мишель, дыши, — мягко говорит Таня, стараясь встретиться со мной взглядом. — Я знаю, рано для родов, но все будет в порядке. Врачи приедут, помогут. Я буду рядом. И Демьяну сейчас наберу.

— Да… пожалуйста… — шепчу я, не в состоянии остановить дрожь.

Тем временем просыпается Вера. Она сонно моргает, пытаясь понять, что происходит.

— Миш… ты плачешь? — неуверенно спрашивает она, сползая с дивана.

Я судорожно сглатываю, силясь взять себя в руки.

— Немного, — хрипло отвечаю я. — Не волнуйся, солнышко…

— Малыш решил выйти пораньше, — спокойно объясняет Таня дочке и, убрав мокрый плед, помогает мне встать, поддерживая под руку.

По ногам тут же хлещет новая теплая струя. Я ахаю и хватаюсь за диван, боясь упасть, потому что от страха кружится голова.

— Все нормально, воды еще отходят, — Таня перехватывает меня покрепче.

Затем бежит в ванную и возвращается с полотенцем, просит просунуть его между ног. Но я бы и вовсе переоделась. Мне некомфортно в мокром, и стыдно, и страшно, и я ощущаю себя беспомощной, как ребенок. А должна быть сильной.

— Ты пока не садись. Скорая уже едет. Соберу тебе сумку и девчонок. Документы в спальне?

Я киваю.

Верочка, до сих пор стоящая рядом, вдруг обнимает меня за талию настолько, насколько хватает роста, и прижимается щекой к моему боку.

— Не бойся, Миша, — шепчет она. — Малыш просто захотел поскорее выйти и поиграть со мной.

У меня сжимается сердце. Даже ребенок старается подбодрить. Я опускаю руку и поглаживаю ее мягкие волосы.

— Спасибо, родная… постараюсь не бояться.

Хотя мне до безумия страшно.

— Вер, будь с Мишей, я сейчас, — говорит Таня и идет в мою комнату.

Минут через сорок с улицы доносится вой сирены. Таня выводит меня на крыльцо. Холодный воздух обжигает разгоряченные щеки, и паника накатывает сильнее.

Верочка выбегает следом. Таня держит ее за руку и что-то говорит, когда фельдшер помогает мне подняться в машину.

— Мам, я тоже хочу с Мишей! — жалобно просит Вера.

— Миша с врачами одна поедет, а мы заберем Алису и поедем к Мише в больницу на машине, — быстро отвечает Таня. — Все, солнышко. Помаши Мише ручкой, скажи: «До скорого».

— Тань, а Демьян…

— Не отвечает. Кстати, твой телефон где?

— На диване в гостиной, вроде бы… — пытаюсь вспомнить.

— Постойте, — Таня бежит за ним.

Я гляжу ей вслед и думаю, как хорошо, что я не одна. Потому что точно уже сошла бы с ума от страха. И мозги совершенно не соображают. А все, чего хочу, это чтобы с ребенком все было хорошо. Потому что ему еще рано появляться. Очень рано...

Меня укладывают на каталку. Таня отдает телефон и снова повторяет, что они с девочками поедут следом. Санитар захлопывает двери скорой, отрезая меня от вида дома и Таниной семьи.

Машина трогается с места, и я остаюсь одна.

Слышу, как фельдшер где-то у изголовья говорит водителю:

— Давай с мигалкой. Срок маленький, воды отошли, а город с утра стоит.

Потом склоняется надо мной:

— Давление сто сорок на девяносто, пульс учащен, — отмечает она, глядя на экран портативного прибора. — Первые роды?

— Да…

— Во сколько отошли?

— Примерно час назад…

Она пытается подбадривающе улыбнуться, но выходит сухо, дежурно, отчего становится лишь еще страшнее.

Машинально тереблю край одеяла, которым меня укрыли, пока все внутри трясется от ужаса за малыша. Эта сирена над головой, яркие огни за окном… хочется попросить все это выключить.

Каким-то чудом собираюсь с духом и тянусь к телефону, лежащему у меня на груди. Пальцы не слушаются и лишь со второй попытки открываю список контактов. Гудки идут слишком долго, а потом в трубке говорят, что я могу оставить сообщение на автоответчик. Набираю Демьяна еще раз, и снова то же самое. Монотонные длинные гудки и никакого ответа. А затем вдруг: «Абонент недоступен».

Демьян обещал быть на связи и уверял, что рожать я буду в Москве… А на деле…

Это случится сегодня?

— Муж недоступен? — спрашивает фельдшер.

Я прикусываю губу и лишь киваю.

С экрана телефона холодно светится фотография Сколара, и мне почти физически больно от того, что его нет рядом. А потом накрывают страх и вина. Столько ошибок, нервов и все время старалась быть сильной… Неужели именно я спровоцировала преждевременные роды?

Закрываю глаза, пытаясь вспомнить хоть одну нормальную молитву. Хоть что-то, что бы отвлекло от плохих мыслей.

В приемном покое роддома меня передают дежурным врачам, подключают к датчикам, вокруг суета. Монитор тут же отзывается частым стуком сердечка малыша, даря крупицы облегчения. После этого берут анализы. Голова идет кругом от происходящего. Я машинально отвечаю на вопросы про имя, возраст, срок беременности.

Кажется, краем глаза вижу Таню в коридоре. Она спорит с охраной, пытаясь пройти за мной, и протягивает мою папку с документами.

Через пару минут меня осматривает акушер-гинеколог. На животе холодный прибор УЗИ.

— Плод головкой вниз, — говорит врач кому-то, склонившись к экрану.

Затем надевает перчатки.

— Сейчас, милая, посмотрю шейку.

Я вздрагиваю и тихо вскрикиваю от неожиданной боли.

— Раскрытие меньше сантиметра. Схваток нет, — резюмирует она и снимает перчатки.

Меня перекладывают с каталки на кровать в предродовой палате, ставят капельницу. Кто-то измеряет температуру, кто-то записывает показатели, кто-то задает одни и те же вопросы, на которые я путано отвечаю.

— Доктор… а нельзя ли как-то остановить это? Сохранить беременность, чтобы он подрос? Я готова лежать сколько надо, вообще не вставать, если понадобится, только бы…

Голос срывается, глаза снова наполняются слезами.

— Мы всегда пытаемся выиграть время, когда это безопасно. Но у вас продолжается подтекание, вод почти нет, без защитной среды растет риск инфекции, — спокойно объясняет врач. — Мы сейчас введем антибиотики, чтобы снизить риск воспаления, и препараты для созревания легких малыша.

Она наклоняется к монитору КТГ и хмурится.

— Еще идут переменные замедления. Видите эти провалы? Ребенок реагирует на малое количество вод...

У меня холодеют пальцы.

— Он… он страдает?

— Пока справляется. Но раскрытия нет, родовая деятельность не начинается. В вашем положении тянуть слишком рискованно.

Я закусываю губу, стараясь не разрыдаться в голос.

— Как же так… мне почти два месяца ходить… он еще маленький… он выживет?

Глаза врача смягчаются.

— У нас замечательный перинатальный центр. На таком сроке многих деток выхаживают. Команда неонатологов и реаниматологов уже готовы.

От этих слов становится чуть легче, правда страх никуда не исчезает, а только глубже забирается под кожу. Так страшно, как сейчас, наверное, еще никогда не было.

— Пожалуйста… сделайте все, что нужно… только пусть с ним все будет хорошо. Умоляю. Хоть кесарево, хоть что…

В горле застревает ком. Я закрываю лицо ладонями и всхлипываю. Совершенно не так я планировала стать мамой. Я вообще все не так планировала в своей жизни.

Слезы льются ручьем, меня всю по-новой колотит. И я не могу это контролировать.

Акушерка рядом прижимает меня за плечи.

— Успокойтесь, милая. Сейчас подпишем бумаги, сделаем анестезию, и через какое-то время вы увидите малыша. Его сразу заберут неонатологи, но вам обязательно скажут, что с ним.

Я киваю, стирая онемевшими пальцами слезы с щек. И думаю только об одном: пусть он выживет. Пусть будет жив.

Через несколько минут мне приносят бумаги, а потом везут по коридору в операционную. Белый потолок плывет над головой, в глазах мутно. Внутри нарастает пустота, а рядом лишь чужие люди...

И в памяти голос Сколара: «Я буду с вами, Миш. Всегда».

Но в такой ответственный момент тебя нет, шепчу я себе под нос.

Меня перекладывают на холодный операционный стол. Сначала доктор говорит о спинальной анестезии, но затем, видя мое состояние и показатели, предлагает общий наркоз. А еще я дрожу так, что меня невозможно удержать, чтобы сделать укол в спину. И эта дрожь уже не от холода, а от адреналина, от того, что я не справляюсь с собой и своими эмоциями.

Вокруг снова суета. Я зажмуриваюсь, чувствуя, как по щеке катятся горячие слезы. Делаю глубокий вдох и мысленно молю, чтобы все благополучно разрешилось, и когда я проснусь, услышу, что мой мальчик жив и с ним все хорошо.

Пожалуйста. Больше ничего не прошу.