Девочка из глубинки Том 2

35 глава

Демьян

Самолет кружит третий раз над морем, и внятного ответа, что происходит, от пилотов мы не получаем. Я не фанат длительных перелетов, а когда внезапно возникают моменты, которые человек по сути не в силах контролировать, испытываю стресс.

И еще больший испытываю, когда мы приземляемся. Телефон пухнет от пропущенных и голосовых на автоответчике. В основном от Тани. Ей и перезваниваю, с выпрыгивающим из груди сердцем.

— Что случилось?

На том конце слышится резкий вдох, будто она только этого звонка и ждала.

— Демьян?! Ну слава богу… — говорит быстро, взволнованно. — У Миши начались преждевременные роды. Мы сейчас в перинатальном центре…

Удары сердца оглушают. На секунду перестаю дышать, сжимая кулаки свободной руки. Роды? Сейчас? Но ведь срок в марте…

— Что с ней?! Как она?! — неожиданно для себя выкрикиваю.

— В реанимации. Ей сделали экстренное кесарево, — произносит Таня, стараясь, в отличие от меня, держаться спокойно. — Малыша спасли. Он в отделении для недоношенных… С ним все более-менее хорошо.

Эти слова доходят сквозь шум в ушах. Я прислоняюсь плечом к холодной стене, пытаясь осознать: у меня родился сын. Преждевременно. Без меня.

— А Мишель? — спрашиваю, с трудом сглотнув ком в горле.

На другом конце пауза.

— У нее... осложнения. Она потеряла много крови и пока не вышла из наркоза. Врачи делают все необходимое.

Перед глазами темнеет от сочетания слов «потеряла много крови» и «реанимация». Потому что однажды это уже пришлось пережить. А сейчас... снова? Нет. Никаких повторов. Не вздумай, Мишель.

— Ты где? — доносится голос Тани, пока я пытаюсь совладать с яркой вспышкой боли, простреливающей виски, и внезапно накатившей слабостью.

Бросаю взгляд на суету аэропорта передо мной. Еще утром собирался сделать сюрприз, встретить их на побережье, обнять Мишу, отдать ей документы о расторжении брака. Почти успел…

Черт. Чувство, будто кто-то со всей силы ударил под дых.

— В Сочи. Только что приземлился, — роняю наконец, с трудом справляясь с онемевшим языком. — Назови адрес больницы, я сейчас приеду.

Таня быстро диктует адрес. Я толком не прощаюсь, сбрасываю звонок и бегу получить багаж, перепрыгивая через ступени.

Спустя десять минут уже в машине, то и дело бросаю взгляд на навигатор. До перинатального центра двадцать с лишним километров, но кажется, мы едем до него вечность, и я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не вытолкать водителя с его места и самому не сесть за руль. Потому что мы плетемся как улитки.

В висках стучит кровь. Перед глазами встают образы, один страшнее другого: бледная и истощенная Мишель, наш крошечный сын в окружении врачей. Толчки под моей ладонью, которые я ощущал буквально несколько недель назад, теперь превратились в его первый крик где-то в стерильной операционной…

До этой минуты я и не представлял, как все будет, а сейчас словно смотрю фильм у себя в голове.

Сдавливаю кулаки до хруста суставов, потому что в эту минуту меня выворачивает от беспомощности. Я должен был быть рядом, а по итогу? Просчитал все ходы, но не просчитал судьбу. И не к месту вспоминаю слова Саиды о преждевременных родах Мишель… Тогда мне это показалось бредом и мистической чушью. А сейчас холодный пот выступает на лбу.

— Побыстрее, друг, — прошу водителя, блокируя все картинки в своей голове. — У меня жена рожает.

Водитель кивает и жмет на газ.

Вылетаю из такси у самого входа в перинатальный центр. Даже не удосужившись закрыть за собой дверь, швыряю водителю несколько крупных купюр и мчусь внутрь. В приемном отделении тут же натыкаюсь на пост охраны.

— Мужчина, вы куда? — хватает меня за локоть охранник.

— У меня жена поступила минут сорок назад! Преждевременные роды, экстренное кесарево…

Охранник растерянно смотрит на меня, но успевает выставить руку, не давая проскочить дальше.

— Назовите фамилию, сейчас уточню у дежурного врача… — начинает он, глядя то на меня, то на чемодан в моих руках.

— Демьян! — раздается позади знакомый голос. — Мы здесь!

Оборачиваюсь: ко мне бегом направляется Таня, а за ее спиной семенят девчонки.

— Все нормально, он ко мне, — бросает Таня охране, хватая меня под руку. — Пойдем скорее. Я обо всем договорилась.

Останавливаю ее на ходу.

— Пришла в себя? Где она? А сын? Их можно увидеть?

В глазах Тани читается усталость, но она старается улыбнуться.

— Все живы. Все под контролем. Ее только что перевели в палату интенсивной терапии, она пока без сознания. Я добилась, чтобы меня пустили, соврала, что сестра. Но теперь ты приехал, так что иди к ним, а мы тут подождем.

Чувствую крупицы облегчения от услышанного. Но то, что все пошло не по плану и так непредсказуемо, — не очень хорошо.

— С ребенком что? Где он? — спрашиваю быстро.

— В детской реанимации, — отвечает Таня. — Был под кислородом, но дышит уже почти сам. Совсем малюсенький, конечно… Он, наверное, с твою ладонь, — смотрит на мои руки.

С мою ладонь? От этих слов у меня по-новой перехватывает дыхание.

— Можно его увидеть?

— Да. Я только что от врача и добилась и этого тоже. Правда в бокс меня не пустили.

Вера робко тянет ко мне руки. Лицо у малышки заплаканное. Она всхлипывает:

— Демьян… Мише больно? Я хочу, чтобы она с нами домой поехала…

Наклоняюсь и подхватываю Веру на руки, крепко прижимая к груди. Она у меня на глазах выросла. А мой сын, считай, на глазах Тани появился. Все закономерно.

— Мише сейчас уже не больно, — стараюсь говорить уверенно и мягко. — Она спит, чтобы набраться сил.

Вера обнимает меня крепко за шею и шепчет:

— А малыш? Ты его видел? Давай тогда заберем его играть?

Ее глаза блестят сквозь слезы любопытством и надеждой. Я крепче сжимаю ее маленькое тельце. Наивная глупышка.

— Пока не видел, зайчонок. Но сейчас пойду и посмотрю на него. Правда ему еще рано играть, он очень-очень маленький.

— А я тоже хочу на него посмотреть! Я пойду с тобой, — тотчас заявляет она, но Таня мягко снимает дочку с моих рук.

— Нет, Верочка, детям туда нельзя. Ты подождешь со мной и Алисой, хорошо? А потом мы вместе поедем домой.

Вера недовольно надувает губы, но спорить не осмеливается. Алиса, стоит чуть поодаль, смотрит на нас серьезно и грустно. Треплю ее по макушке, на что она слабо улыбается.

— Мы здесь подождем. Если что, звони, — говорит Таня. — Я уже предупредила врачей, что ты муж Мишель. Никто же в лицо проверять не будет…

— Спасибо, — выдыхаю искренне.

Отделение реанимации новорожденных на третьем этаже, палата интенсивной терапии — на втором.

Пока раздумываю, к кому пойти первым, Таня командует:

— Сначала к сыну, потом к ней. В реанимацию новорожденных пустят только тебя. Не забудь сделать фото и потом покажешь Мише, как она придет в себя. Это важно!

До такого бы точно не додумался. Да и какое фото? Руки ходуном ходят.

Двери лифта открываются, и я опираюсь о стену, пытаясь собраться. Сердце бьется где-то под горлом. Наш сын. Сейчас я его увижу… Никогда не думал, что буду так волноваться. Да что там, еще месяц-полтора назад вовсе не думал ни о каких детях.

Буквы на табличке перед глазами расплываются, но с третьей попытки фокусируюсь: «Отделение реанимации и интенсивной терапии новорожденных». От одной этой надписи мороз бежит по коже.

Меня встречают дежурная медсестра и врач-неонатолог в голубом халате. Торопливо называю себя и объясняю, кто я. Врач кивает:

— Мальчик стабилен. Родился весом одна тысяча пятьсот граммов, рост сорок один сантиметр. Сразу после рождения сам закричал, дыхание было ослаблено, пришлось помочь. Ввели дозу…

Перечисляет кучу терминологии, которую я точно не запомню в таком состоянии.

— Можно на него взглянуть? — спрашиваю, когда он заканчивает.

— Конечно. Пройдемте, только наденьте вот это.

Медсестра помогает натянуть одноразовый халат поверх одежды, протягивает бахилы, маску. На автомате следую инструкциям, чертовы пальцы не слушаются. Затем шагаю в полутемный зал реанимации. Сердце пропускает удар, когда вижу ряды инкубаторов: у каждого мигают зеленые огоньки мониторов.

— Вот ваш, — кивает неонатолог на второй бокс справа.

Подхожу ближе и замираю. В прозрачном инкубаторе лежит крошечный человечек. Мой сын. Он такой маленький, что и правда вполне мог бы уместиться на моей ладони, Таня права. Тонюсенькие пальчики, к груди и стопе прилеплены круглые датчики, от них тянутся провода к экрану. На сморщенном личике кислородная маска, прикрывающая нос и рот, а на голове мягкая трикотажная шапочка. Сквозь прозрачные стенки вижу, как его грудная клетка часто вздымается в такт быстрому дыханию. Кажется, он светится изнутри, кожа розоватая, почти просвечивает, такая тонкая, покрытая мягким пушком волос.

— Можете положить руку вот сюда, — врач открывает круглое окошко в стенке инкубатора. — Только осторожно, не тревожьте лишний раз. Ему важно сохранять тепло и покой.

Я просовываю внутрь ладонь. Она ощутимо дрожит. Подношу руку к сыну, не зная, куда притронуться: страшно навредить. Наконец кончиками пальцев легко касаюсь его миниатюрной ладошки. Она едва больше моего ногтя на большом пальце. Малыш вдруг шевелится, неуверенно, слабо. А меня переполняет эйфория и неверие. Глаза непрошено наполняются влагой.

— Привет, сынок... — шепчу я. — Я твой папа.

Я не выпускаю его ручку, испытывая абсолютное счастье, пока врач мягко не напоминает:

— Ему надо отдохнуть. Вы еще успеете пообщаться.

Я не сразу отпускаю пальчик сына. Аккуратно поглаживаю крошечную кисть и только потом убираю руку.

— Спасибо… — хриплю, поворачиваясь к медикам со смесью благодарности и неотпускающей эйфории.

— Состояние у мальчика стабильное, но сами понимаете, тридцать первая неделя. Нужны уход, время и мамино молоко, как только появится.

Внутри постепенно отступает страх, по крайней мере за сына.

Я выхожу в коридор и стою у стены несколько минут, словно оглушенный. Не веря, что по-настоящему теперь отец…

А затем спускаюсь на второй этаж и, переговорив с дежурной сестрой, прохожу в палату интенсивной терапии. Здесь полумрак и звенящая тишина, лишь мерно пикают приборы, измеряющие параметры. В нос сразу бьет характерный больничный запах антисептика.

Привычный и отвратительный до боли...

Мишель лежит на высокой каталке посреди небольшого бокса. К рукам и груди подсоединены электроды, фиксирующие пульс и давление; на мониторе бегут зеленые и красные цифры. На лице кислородная маска, через которую слышно негромкое шипящее дыхание, к руке подключена капельница, и, несмотря на то что она сильнее и крепче сына, кажется, что наоборот.

Ноль признаков движения.

Сердце сжимается от боли, когда вижу Мишу в таком состоянии: она бледнее простыни, губы сухие, темные круги залегли под глазами, и от свежего и красивого лица сейчас лишь мрачные тени. Кажется невероятным, что еще вчера она со смехом рассказывала о забавах с Верой, а теперь лежит без сознания и молчит. И, сука, я ведь это все уже однажды проходил и переживал…

Осторожно касаюсь ее руки.

— Мишель… — тихо зову, присаживаясь на стул рядом. — Малышка, я здесь.

Конечно, она меня не слышит. Глаза закрыты, ресницы чуть подрагивают, как во сне. Поглаживая тыльную сторону ее ладони, ловлю себя на том, что пальцы все еще дрожат. Адреналин гоняет кровь по венам, да и шок до сих пор держит.

Опускаю голову, прижимая ее руку к губам, и зажмуриваюсь.

— Пожалуйста, просто очнись… — выдыхаю почти беззвучно.

Картинки, как ее увозили на скорой, как она боролась за малыша и звонила мне вспыхивают перед глазами, словно живые… Почему все произошло именно так? Я же буквально опоздал на каких-то пару часов. Пока этот сраный самолет кружил над морем.

Всматриваюсь в ее черты: даже сейчас, безжизненно-бледная, она прекрасна. И если бы не Май и прочие сволочи, из-за которых остался в Москве, решая вопросы с ее наследством, то всего этого могло не случиться.

Я сижу так долго, не выпуская ее руку из своей, отслеживаю каждый вдох и поглядываю на мигающие цифры. Уходить не хочу, но медсестра говорит, что находиться здесь постоянно я не могу. Когда она очнется, мне сообщат.

А когда очнется? Почему не выходит из наркоза? Почему начались осложнения?

— Сколько вам заплатить, чтобы я здесь остался? — спрашиваю прямо.

— Нисколько. Есть правила. Мы сообщим.

Нехотя выхожу из палаты и поднимаюсь еще раз на третий этаж. Потому что забыл сделать снимки сына. Задерживаюсь над боксом с крошечным тельцем, понимая, что между этим местом и палатой этажом ниже сейчас сосредоточено все, что для меня имеет настоящее значение.