Израненные альфы

Глава 12

ГЕО

Поезд громыхает по древним путям, каждый металлический стук о рельсы подобен тиканью гигантских часов, отсчитывающих время до того полного пиздеца, что ждет нас по ту сторону сурхиирской границы. Я ерзаю у стены, меняя позу в сотый раз за последние несколько часов. Жопа затекла, спина ноет, а кофе, который я пил ранее, остыл в кружке рядом со мной.

Но я не двигаюсь. Пока нет.

Даже с тем экстравагантным замком, который установил на дверь Ворон, я не доверяю персоналу — вдруг им станет любопытно, что за пассажиры стоят того целого состояния, которое он заплатил.

Люди жадны. А жадные люди становятся тупыми.

Фонари притухли, и их золотистое свечение делает все в купе мягче, чем есть на самом деле. Включая странную сцену передо мной.

Козима лежит, свернувшись калачиком в груде подушек, из которых Ворон устроил то импровизированное гнездо. Ночью она сменила позу, прижавшись к боку Ворона и уткнувшись головой ему в грудь. Его рука защитно лежит на ее талии, пальцы запутались в ее серебряных волосах даже во сне. А с другой стороны массивная рука Рыцаря образует вокруг нее защитный барьер. Даже во сне его металлические когти не полностью расслаблены, словно какая-то часть его остается настороже.

Омега и ее альфы. Ебаная сказочная хрень, вот что это.

Но прошло так много времени с тех пор, как я видел в этой богом забытой пустоши что-то, напоминающее покой. И еще больше времени с тех пор, как я сам это чувствовал.

Я говорю себе, что это единственная причина, почему это меня трогает.

Напротив меня на одной из встроенных скамеек сидит Николай, прислонившись спиной к стене и подтянув одно колено к груди. За последний час он почти не шевелился, его глаз прикован к троице в гнезде с такой напряженностью, которая была бы тревожной, если бы я ее не понимал.

— Даже чудовище спит, — бормочет он достаточно громко, чтобы я услышал сквозь стук колес.

Я хмыкаю в знак подтверждения.

— Сомневаюсь, что он спит крепко. Одно неверное движение, и мы оба недосчитаемся еще пары частей тела.

Уголок рта Николая приподнимается, но его глаз не отрывается от гнезда.

— Она нечто особенное, правда?

Мне не нужно спрашивать, кого он имеет в виду.

— Это уж точно, — отвечаю я с честностью, которая удивляет даже меня. Должно быть, дело в позднем часе. Или в ритме поезда. Или в том факте, что мы все вместе направляемся в смертельную ловушку.

Николай наконец отрывает взгляд, чтобы посмотреть на меня.

— Ты правда думаешь, что у этого плана Ворона есть хоть чертов шанс сработать?

Я обдумываю ответ, наблюдая, как лунный свет мерцает внутри вагона, пока мы проезжаем через полосу мертвого леса.

— Нет, — признаю я. — Но это не самый худший план из тех, что я слышал. И не то чтобы у нас были варианты получше.

— Мы могли бы остаться на месте, — отмечает Николай.

Я фыркаю.

— Ты ее не знаешь, если думаешь, что это был вариант.

Он издает звук согласия.

— К тому же, упустить шанс посмотреть, как она перевернет мир этого мудака с ног на голову? Ни единого блядского шанса.

Лоб Николая слегка морщится, во взгляде мелькает понимание, которое исчезает достаточно быстро, чтобы я мог списать это на игру воображения.

— Ты вписался в это не только ради Ворона. Ради нее тоже.

Это не вопрос. Я все равно ощетиниваюсь, прищуривая глаз.

— Похоже, мы оба подкаблучники.

Губы Николая сжимаются в жесткую линию.

— По крайней мере, я честен в этом.

— Ага, — фыркаю я. — Типа ты сказал ей, что она твоя истинная пара.

Его лицо мрачнеет.

— Это другое.

— Чем? Ты творишь ту же херню, что и Азраэль. Хранишь секреты, принимаешь решения о том, что, по-твоему, для нее лучше. Мне кажется, это именно тот сценарий, из которого она пытается вырваться.

— Говорит альфа, который надел ебаный ошейник на шею Ворона.

Моя рука сжимает пистолет на коленях.

— Это для его защиты.

— И это оправдание тебе совсем не кажется знакомым? — тон Николая сочится ядом. — Но, что бы ни помогало тебе спать лучше.

Я подаюсь вперед, понижая голос до рычания.

— Послушай сюда, ты, стеклянноглазый кусок дерьма. Мне не нужны советы о жизни от того, кто бросил свою плоть и кровь, чтобы играть в полевого командира в гребаной пустоши.

— Видишь? — ухмыляется Николай, указывая на мое лицо. — Такие подколки — это причина, по которой я выбил твой грёбаный глаз.

Прежде чем я успеваю огрызнуться, сонное ворчание отвлекает нас обоих.

— Если вы двое не перестанете сучиться, я прикажу Рыцарю съесть вас обоих, а остатки скормлю псам пустоши.

Я бросаю взгляд в сторону и вижу Козиму: ее глаза все еще закрыты, она прижимается ближе к Ворону, который инстинктивно сжимает руку вокруг нее, продолжая крепко спать.

Мы с Николаем переглядываемся, между нами устанавливается временное перемирие. Наблюдая за ней, я чувствую, как часть напряжения уходит. Трудно поддерживать убийственную ярость, когда эта среброволосая загадка сонно сверлит нас сквозь полуприкрытые фиолетовые глаза.

— Прости, — бормочу я, слово кажется странным на языке.

Она издает пренебрежительный звук и зарывается обратно в Ворона, который бормочет что-то невнятное и притягивает ее ближе. Рыцарь шевелится рядом с ними, один синий глаз на мгновение приоткрывается, прежде чем снова закрыться. Все-таки не спит. Просто ждет.

Минуты тикают в относительной тишине, нарушаемой лишь ровным ритмом поезда и случайным скрипом древнего металла. Снаружи пустошь превращается в размытое пятно теней и лунного света, пограничные горы надвигаются все ближе с каждой милей.

Пистолет — это утешительная тяжесть. Одна из немногих констант в мире, который продолжает уходить из-под ног. Это, да еще тупая пульсация рубцовой ткани вокруг моего отсутствующего глаза под повязкой. Постоянное напоминание о том, как быстро все может пойти по пизде.

Спасибо мудаку, сидящему напротив меня.

Рассвет занимается над горизонтом, бледный свет просачивается сквозь щели в шторах. Когда колеса поезда начинают скрежетать, сигнализируя о скорой остановке, остальные начинают шевелиться. Сначала Ворон, затем Козима, протирающая глаза ото сна. Рыцарь встает немедленно, его движения плавные, несмотря на его массивные размеры. Только тогда Николай наконец расслабляет позу, потягиваясь и хрустя суставами.

— Доброе утро, — говорит Ворон, его голос все еще хриплый после сна. Он улыбается Козиме с таким неприкрытым обожанием, что мне приходится отвести взгляд. — Хорошо спалось, богиня?

Она кивает, убирая растрепанные серебряные волосы с лица.

— Лучше, чем я ожидала, — ее взгляд переходит на меня, оценивая мою позицию у двери с пистолетом на коленях. — Ты вообще спал, Гео?

Я пожимаю плечами.

— Много не надо.

Ложь, но безобидная. Это не мешает беспокойству промелькнуть на ее лице. Я не привык, чтобы кому-то, кроме Ворона, было на меня не наплевать.

— Нам стоит размять ноги, — предлагает Ворон, грациозно поднимаясь из гнезда, чтобы выглянуть в окно. — Поезд сделает короткую остановку для дозаправки. Двадцать минут, максимум.

Я сверяю время по своим часам — золотой колумбийский экземпляр, переживший войну в бункере какого-то богатого ублюдка.

— Солнце едва взошло. Ты уверен, что разгуливать тут безопасно?

Ворон кивает, уже натягивая сапоги.

— Станция заброшена, если не считать обслуживающий персонал. А им платят за то, чтобы они были слепыми.

Рыцарь нависает позади Козимы, когда она встает; из-за его габаритов вагон кажется внезапно тесным. Я замечаю, как он располагает свое тело — всегда так, чтобы находиться между ней и любой потенциальной угрозой.

Дверь. Окна. Мы.

Ворон, кажется, тоже это замечает; его взгляд скользит по массивному альфе, прежде чем он обращается прямо к нему:

— Рыцарь, будет лучше, если ты останешься рядом с поездом. Меньше шансов, что кто-то поднимет тревогу.

Ответное рычание Рыцаря негромкое, в нем нет особой угрозы. Скорее, неохотное согласие.

Я заставляю себя подняться, игнорируя протест затекших мышц, и проверяю оружие в кобуре.

— Давайте быстрее. Мне нужно отлить.

Холодный утренний воздух бьет наотмашь, когда мы выходим наружу — костляво-сухой, обещающий еще один палящий день, хотя земля еще не прогрелась. Станция оказывается именно такой заброшенной, как и обещал Ворон. Разрушающаяся оболочка из бетона и стали; природа медленно забирает обратно то, что человек ненадолго украл. Сорняки и колючки пробиваются сквозь трещины в платформе, а остатки главного здания частично обрушились, оставив лишь скелетный каркас на фоне бледного неба.

Я обхожу здание сбоку, находя относительно уединенное место. В прошлый раз, когда Ворон застукал меня с членом наголо, он выдал парочку едких замечаний по поводу моих размеров, и мне не очень хочется выслушивать это снова.

Когда я заканчиваю и возвращаюсь, первая мысль — что-то не так. Козима стоит возле поезда, Рыцарь кружит рядом с ней, словно не знает, куда себя деть, а Николай прислонился к ржавой колонне. Но Ворона нигде не видно.

— Где наш золотой мальчик? — спрашиваю я, сканируя платформу.

— В здании вокзала, — отвечает Козима, указывая на ветхое строение. — Сказал, что достанет припасы.

Я хмурюсь, но прежде чем успеваю что-то сказать, Ворон выходит из тени старой станции с несколькими сумками в руках. Его волосы ловят утренний свет, почти сияя на фоне унылого окружения.

— Успех! — выкрикивает он, приближаясь к нам с той легкой грацией, из-за которой мне вечно хочется поставить ему подножку. — У начальника станции оказался неплохой тайник. Одежда, еда и даже приличный виски.

— Ты ходил один? — цежу я достаточно тихо, чтобы только он слышал, когда он подходит вплотную.

Его улыбка не дрогнула, но глаза на миг встретились с моими.

— Я могу о себе позаботиться, Папочка. Занимаюсь этим годами.

Знакомое прозвище пробирается под кожу, одновременно раздражая и успокаивая. Вместо ответа я ворчу и забираю у него одну из сумок.

— Если ты сдохнешь до того, как мы доберемся до границы, я потащу твой труп остаток пути только ради того, чтобы получить удовольствие, закапывая тебя в сурхиирскую землю.

Он смеется, и этот звук кажется ярким даже в этом пустынном месте.

— Это самое милое, что ты когда-либо мне говорил.

Вернувшись в вагон, Ворон распределяет находки. Тут свежая одежда явно сурхиирского стиля для всех: включая изысканные одеяния глубокого изумрудного цвета для Козимы. Для Рыцаря он нашел огромную тактическую куртку легкого кроя, которая, возможно, на него налезет. Остальным досталась белая одежда сурхиирского высшего сословия. Я видел таких на рынке за эти годы. Сам собрал комплект. Есть еще шарфы — они помогут нам лучше смешаться с толпой. Особенно Рыцарю.

Хотя, если подумать, его маска настолько детальная и тонкая, что кажется вещью, которую когда-то могли вывезти контрабандой из самой Сурхииры. Интересно, согласился бы он обменять ее на что-то другое?

Еда тоже есть. Хлеб лишь слегка зачерствел, вяленое мясо и фрукты, которые не выглядят и не пахнут токсично, хотя я таких никогда не видел.

— Ты украл это дерьмо? — с сомнением спрашивает Николай, сражаясь с робами. Он явно не привык носить то, в чем не предусмотрены кобуры. Глядя на это, я невольно фыркаю.

— Конечно нет, — пыхтит Ворон. — Я все купил. А вот где начальник станции раздобыл эти прекрасные вещи — совсем другой вопрос.

— Мне плевать, откуда они, этот фрукт на вкус как из самого рая, — говорит Козима, откусывая от колючего розового плода. Она запрокидывает голову с восхищенным тихим стоном, который делает с моим альфа-мозгом больше, чем мне хотелось бы признавать.

Ворон посмеивается.

— Придется мне посадить целый виноградник таких.

Я наблюдаю за остальными со своего места у двери, пока мы едим и отдыхаем, впитывая странную динамику, сложившуюся между нами. Николай все еще напряжен, как змея на вражеской территории; его взгляд прикован к Козиме каждую секунду, когда он думает, что она не смотрит. Ворон заставляет ее смеяться над какой-то, скорее всего, непристойной шуткой на вриссийском, а Рыцарь наблюдает за ней так, будто ее смех — самая прекрасная музыка, которую он слышал. Когда он так смотрит на нее, в нем больше человека, чем монстра.

Не могу сказать, что виню его. Козима не похожа ни на одну омегу, которых я встречал. Вообще ни на кого не похожа, и дело не только в красоте. Что-то в ней напоминает мне о мире «до». Не о том, который знал я, а о том, который видел в книгах, видео и на картинках. В ней есть достоинство, присутствие, которое требует уважения без необходимости рычать, как это делают альфы. В другой жизни она могла бы быть королевой.

Черт, может, еще и будет.

Я ловлю себя на том, что наблюдаю за ней больше, чем за остальными, подмечая, как она двигается, как меняется выражение ее лица, когда она думает, что никто не видит. Неприкрытое раздражение, мелькающее на ее лице, когда она смотрит в окно в сторону Сурхииры, без сомнения, думая об этом ебаном ублюдке Азраэле.

И тут до меня доходит. Я привязываюсь. К омеге, надо же. Но факт остается фактом. Я хочу уберечь ее. Хочу, чтобы она получила то, за чем идет, даже если это означает шагнуть прямиком навстречу моей смерти.

Да и черт с ним, Ворон уже влип так глубоко, что назад дороги нет. Если следовать за этой среброволосой силой природы прямо в пасть к зверю — это то, что он решил делать, значит, мы туда и идем.

Гудит свисток поезда, сигнализируя о скором отправлении. В окно я вижу, как ремонтная бригада суетится, заканчивая работу перед нашим отходом.

Осталось около дня. День до того, как мы пересечем сурхиирскую границу. День до того, как мы покинем это замкнутое пространство, которое должно было казаться тесной тюрьмой — учитывая, что я делю его с двумя альфами, которым ни на грош не доверяю. Но вместо этого я ловлю себя на мысли, что какая-то часть меня будет по нему скучать. Есть в этом что-то — во всех нас — что кажется правильным.

И это самая ебаная часть во всей этой истории.