Израненные альфы

Глава 26

ВОРОН

О, это просто, блядь, идеально.

Рыцарь и Призрак прорываются сквозь вагоны поезда, словно те сделаны из папиросной бумаги, а я стою здесь, наблюдая через дыру, которая раньше была стеной, и гадаю, сколькими именно способами этот пиздец, который мы называем планом, может пойти не так.

Ответ, по-видимому: всеми возможными.

Поезд сильно трясет, когда откуда-то спереди доносится эхо очередного взрыва. Через зияющую рану в нашем вагоне я замечаю нечто, от чего у меня отвисает челюсть. Там гигантский альфа без рубашки скачет на белой лошади, как какой-то безумный сказочный принц, если бы у этого принца были бицепсы размером с дыни и он размахивал ракетной установкой.

Кажется, его зовут Виски. Это сходится.

— О, смотрите, стриптизер прибыл! — кричу я Чуме, не в силах удержаться от колкости, даже когда сердце колотится как бешеное. — И у него ракетная установка. Нацеленная прямо на поезд, в котором находится его пара. Как гениально.

Глаза Чумы сужаются в щелки, когда он свирепо смотрит через дыру.

— Я говорил ему не трогать эту херню.

Смиренное раздражение в его голосе было бы забавным, если бы мы не неслись навстречу катастрофе со скоростью примерно семьдесят миль в час. Поезд начинает замедляться, колеса протестующе визжат о рельсы. Слава богам.

— Нам нужно убрать Козиму с этого поезда, — говорит Николай, констатируя очевидное со своим обычным шармом. — Сейчас же.

Гео перехватывает бессознательное тело Козимы на руках, морщась.

— Моему ебаному колену пизда. Держи, — он передает ее Николаю с удивительной осторожностью для того, кто сложен как тарану. — Не урони ее, или я использую твой позвоночник как вешалку.

Николай берет ее так, словно она сделана из дутого стекла, прижимая к груди. Нежность в его выражении лица заставляет что-то сжаться у меня в животе. Не совсем ревность. Скорее узнавание. Мы все в полной заднице, когда дело касается этой женщины.

Даже если ханжеское предложение Чумы о «помощи» заставило меня хотеть вывернуть его наизнанку, как носок, в одном он прав. С Козимой что-то не так, и нам нужно найти ей помощь, но прямо сейчас приоритетом должно быть то, чтобы снять ее с этого поезда целой и невредимой.

Без колебаний Николай выпрыгивает из замедляющегося поезда, приземляясь в присед на песок внизу. Даже отсюда я вижу, как он закрывает тело Козимы своим собственным, принимая на себя основной удар при падении.

Я уже собираюсь последовать за ним, когда хриплый голос Гео останавливает меня.

— А что с ним? — он дергает подбородком в сторону Чумы, который наблюдает за нами этими расчетливыми глазами.

Презрительная ухмылка кривит мои губы.

— Если его истинный так сильно его хочет, пусть забирает, — я жестикулирую в сторону двери с притворной галантностью. — Старшие вперед.

Глаз Гео опасно сужается.

— Следи за своим гребаным языком, пацан.

Но он все равно прыгает, всю дорогу вниз проклиная все на свете из-за своего колена. Его приземление менее грациозно, чем у Николая, больше похоже на контролируемую аварию, но ему удается сгруппироваться.

По крайней мере, до тех пор, пока он не понимает, что я не прыгаю за ним, и его глаз не расширяется.

— Ах ты мелкий… — его слова обрываются, когда поезд проносится мимо, создавая дистанцию между нами.

Я должен последовать за ними. Каждый инстинкт кричит мне прыгнуть следом, добраться до Козимы. Но Рыцарь все еще где-то там, сцепился в схватке с Призраком, и кто-то должен предупредить его о приближающейся артиллерии.

Гребаный комплекс героя. Однажды он меня погубит. У меня куда лучше получается играть сексуального злодея, но в последнее время я ловлю себя на том, что хочу быть чем-то большим.

Я бегу к следующему вагону, влетая в дверь как раз вовремя, чтобы увидеть Рыцаря и Призрака, сцепившихся в смертельной хватке.

— Рыцарь, стой! — кричу я. — Нам нужно убираться с этого поезда! Сейчас!

Он действительно поднимает на меня взгляд, что является чудом, учитывая, что он явно глубоко в состоянии берсерка. Прежде чем он успевает ответить хоть как-то, гремит взрыв, и поезд трясет так сильно, что я отлетаю в стену.

Следующее, что я вижу, когда прихожу в себя — это Рыцарь и Призрак, все еще сцепившиеся в бою, вываливающиеся прямо через очередную огромную дыру в боку поезда. Они исчезают в песчаных дюнах в клубке ярости.

— ДЕРЬМО!

БУУУУУМ.

Поезд трясет сильнее. Этот взрыв был достаточно близко, чтобы я почувствовал, как жар омывает лицо. Мир кренится набок, металл визжит, когда вагон разрывает на части. Мгновение я стою, а в следующее я уже в воздухе, выброшенный в пустыню, как тряпичная кукла.

Удар выбивает весь воздух из легких. Песок набивается в рот, нос, глаза. В ушах звенит высокий писк, заглушающий все остальное. На мгновение меня накрывает благословенная тьма.

Когда сознание возвращается, оно приносит боль. Каждый гребаный сустав чувствует себя так, словно его профессионально обработали молотком. Я вымаргиваю песок из глаз, пытаясь сфокусироваться сквозь туман. Поезд уже наполовину свисает с путей, искореженный металл стонет под собственным весом.

Где все? Где она?

Я, шатаясь, поднимаюсь на ноги, мир тошнотворно кружится. Мое обычно безупречное равновесие ни к черту, но я заставляю себя идти вперед. Одна нога перед другой. Найти Козиму. Убедиться, что она в безопасности. Все остальное вторично.

— Козима! — мой голос срывается на ее имени. — Гео! Даже ты, Николай, невыносимый ты ублюдок!

Пустыня проглатывает мои слова. Ничего, кроме ветра и далекого скрипа умирающего поезда в ответ. Я спотыкаюсь о песок, лихорадочно обыскивая дюны и разбросанный кустарник. Она должна быть где-то здесь. Должна быть в безопасности. Альтернатива немыслима.

Пуля со свистом проносится мимо моего уха, так близко, что я чувствую смещение воздуха. Она врезается в пальму позади меня с глухим стуком. Чистый инстинкт берет верх. Я разворачиваюсь, одним плавным движением выхватывая пистолет и стреляя в том направлении, откуда пришел выстрел.

Звук моих выстрелов эхом отскакивает от скал, но нет ни крика боли, ни падающего тела. Вместо этого до меня доносится маньячный смех, похожий на крик шакала. Он отскакивает от каменных стен, невозможно определить источник.

Голова раскалывается, перед глазами все еще плывет от взрыва. Я выпускаю еще несколько пуль, пытаясь отследить этот кошмарный звук. Смех резко обрывается, сменяясь голосом, от которого у меня стынет кровь.

— Ты хорош, — в словах слышится отчетливый вриссианский акцент, гладкий, как отравленный мед. — Не уверен, что соглашусь, что ты самый быстрый стрелок во Внешних Пределах, но хорош.

Валек. Конечно, блядь, это Валек.

— Выходи и попробуй сразиться со мной, когда я не контужен, ты, гребаный хорек, — цежу я, сканируя скалы на предмет любого движения.

Пустыня играет злые шутки со звуком, отражая его голос от каждой поверхности, так что он может быть где угодно. Мой палец замирает над спусковым крючком, готовый выстрелить при первом же намеке на белые волосы.

Позади меня с ревом оживает двигатель. Я резко оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть Валека, несущегося на меня на мотоцикле; белый шарф развевается за ним, как знамя. Под ярким солнцем, одетый во все белое, он выглядит как персонификация смерти. Бледный всадник, пришедший за платой.

Нож в его руке ловит свет, когда он надвигается на меня.

— Ты знаешь, чем это кончится, красавчик. Избавь нас обоих от хлопот и сдохни тихо.

Я ныряю в сторону, перекатываясь по песку, когда байк проносится мимо. Гравий и грязь летят из-под колес, жаля кожу. Прежде чем я успеваю полностью восстановить равновесие, Валек уже разворачивается, заходя на второй круг.

На этот раз он бросает байк посреди атаки, бросаясь на меня, как гребаная пантера. Мы жестко сталкиваемся, падая в переплетении конечностей. Его нож свистит мимо моего лица, достаточно близко, чтобы я почувствовал ветер от его движения. Мой пистолет отлетает в сторону, теряясь где-то в песке.

Мы отчаянно боремся, каждый пытается взять верх. Валек немного сильнее меня, но я быстрее. Гибче. Я использую каждый грязный трюк, которому меня научила пустошь, целясь в глаза, горло, яйца. Что угодно, чтобы выжить.

Каким-то образом мне удается добраться рукой до запасного ствола, пока он сидит на мне, прижимая меня к земле и пытаясь найти возможность отпилить мне голову этим кинжалом. Это маленький пистолет, который я держу у ребер именно для таких экстренных случаев. Я вжимаю его в его бедро, так как это единственное, до чего я могу дотянуться, и без колебаний нажимаю на курок.

Кровь немедленно пропитывает его белые штаны, но Валек даже не вздрагивает. Просто ухмыляется мне сверху вниз этими бледными глазами; нож все еще опасно близок к моему горлу.

— Впечатляет, — мурлычет он, словно я сделал что-то умное, а не выстрелил в него. — Меньше трех человек когда-либо попадали в меня. Я позабочусь, чтобы это написали на твоем надгробии.

Прежде чем кто-либо из нас успевает сделать еще одно движение, до нас доносится грохот копыт. Не только копыт. Еще и стрельба, частые очереди, эхом отражающиеся от стен каньона.

Остальные. Они все еще сражаются, а значит, она все еще в опасности.

У меня нет на это времени.

Я снова надеваю маску. Тот стеклянный взгляд ужаса и уязвимости, который заставляет других альф чувствовать себя так неловко, и смягчаю голос, когда говорю:

— А я-то думал, ты убиваешь только альф.

Замешательство на мгновение затмевает его самодовольство, и его безумная ухмылка дрогнула.

— А ты тогда, блядь, кто?

— Они тебе не сказали? — спрашиваю я; мой голос срывается и звучит напряженно, пока я ерзаю в вялой попытке выбраться из-под него. Мой запах действительно меняется, когда я нахожусь в такой близости к другому альфе. Обычно силы воли достаточно, чтобы замаскировать его, но в определенные моменты выгодно не бороться с этим.

То, как Валек морщится и сдвигается, чтобы мы оказались в чуть менее интимной позе, не прекращая при этом попыток отпилить мне голову, говорит о том, что это один из таких моментов. Его ноздри раздуваются, и я вижу, что он принюхивается.

— Что за…

Это отвлечение — все, что мне нужно. Я поднимаю колено и сбрасываю Валека с себя с силой, рожденной отчаянием, отправляя его кувыркаться вниз в глубокий овраг. Пока он летит, он называет меня всеми грязными словами, существующими во вриссийском, пока я не слышу удар. Почти уверен, что слышал, как он сильно ударился о дерево.

Надеюсь, оно вошло тебе в задницу.

Его мотоцикл стоит брошенным всего в нескольких футах, двигатель все еще работает. Я не думаю, просто двигаюсь. Через секунды я уже на нем, газую и срываюсь с места в сторону звуков боя.

Сцена, которую я нахожу, бросает вызов всякой логике. Виски каким-то образом снова на своей лошади, с полубессознательным Чумой, привязанным к его спине, как самый неохотный в мире рюкзак. Николай противостоит им с золотым пистолетом, который я ему дал; он целится твердо, несмотря на хаос. А Виски, абсолютный безумец, навел свою ракетную установку на Николая.

— Не так быстро, герой-любовник.

Я беру Чуму на прицел, когда торможу юзом, удерживая байк между собой и любыми шальными ракетами.

Голова Виски поворачивается ко мне, и его глаза сужаются.

— О. Ты.

— Как бы я ни ценил большого мужчину с еще более большой пушкой, — говорю я, позволяя взгляду оценивающе скользнуть по его голому торсу, потому что, очевидно, дискомфорт — мощное оружие, и я мастер владения им, — мне нужно, чтобы ты ее опустил. Если только не хочешь, чтобы я перекрасил пустыню мозгами твоего принца?

Челюсти Виски ходят так, словно он жует особенно жесткое вяленое мясо. Но медленно, неохотно он опускает пусковую установку. Тот факт, что это заняло у него так много времени, говорит либо о поразительной глупости, либо о поразительной уверенности. Возможно, и о том, и о другом.

— Я все контролировал, — огрызается Николай. — Мне не нужна была твоя помощь, павлин.

Павлин. Это что-то новенькое.

— Ты сдохнешь, если хоть раз просто скажешь спасибо? — требую я, борясь с желанием пристрелить их обоих и покончить с этим. — Где Козима?

— Она с Гео, — по крайней мере, у Николая хватает порядочности ответить быстро; его глаза ни на секунду не отрываются от Виски. — Последнее, что я видел — он направлялся в укрытие.

Облегчение накрывает меня, такое сильное, что у меня почти подгибаются колени. Она жива. Она с Гео. Я бы предпочел, чтобы они были за много миль от этой зоны боевых действий, но это лучше, чем альтернативы, проносящиеся в моем разуме, все из которых ведут к тому, что я бросаюсь в колодец.

Почему колодец всегда мой план Б? Вероятно, вопрос для психотерапевта, но я всегда почему-то в итоге стреляю в них.

Конечно, именно в этот момент Виски решает выстрелить из своей установки в землю рядом с нами. И рядом с собой, если уж на то пошло.

Взрыв оглушителен. Мир взрывается ливнем песка и камней, ударная волна сносит меня с байка. Я жестко ударяюсь о землю, в ушах снова звенит, зрение белеет по краям. Где-то в хаосе я слышу испуганное ржание лошади и грохот тел, ударяющихся о землю.

Значит, все-таки глупость.

Когда пыль оседает, мы все распластаны на песке, как брошенные игрушки. Лошадь благоразумно съебалась на более безопасные пастбища. Виски и Чума лежат клубком конечностей неподалеку, оба стонут.

Полагаю, это тебя разбудило.

— Я говорил тебе не трогать ракетную установку, — бормочет Чума, приходя в сознание как раз вовремя, чтобы поворчать на тактические решения свою пару.

Виски переворачивается со стоном, его щеки испачканы сажей от взрыва.

— Тоже рад тебя видеть, малыш. Не стоит благодарности за это гребаное галантное спасение.

Домашний уют их перепалки был бы очаровательным, если бы все мое тело не чувствовало себя так, словно его пропустили через блендер. Дважды.

Николай рывком поднимает меня на ноги, хотя его хватка на моей руке достаточно крепка, чтобы оставить синяки. Как раз вовремя, так как Виски и Чума тоже встают. Мы одновременно берем друг друга на прицел, включая Чуму, который каким-то образом умудрился украсть нож из кобуры на бедре Виски за то время, что ему потребовалось, чтобы подняться.

— Это кажется правильным, — бормочу я Николаю, пока мы стоим бок о бок, не в силах удержаться, чтобы не поддеть его немного. — Прямо как в старые времена.

— Заткнись, — рычит он, но в его голосе есть что-то, чего не было раньше. Что-то почти нежное.

Виски стреляет первым, потому что, конечно же, он стреляет. Никакой тонкости, никакой стратегии, просто чистая колумбийская бравада. Николай уворачивается с плавной грацией того, в кого стреляли больше раз, чем он может сосчитать, а затем врезается в него, как гребаный товарный поезд.

Они жестко падают, обмениваясь ударами с энтузиазмом мужчин, которые искренне наслаждаются насилием, потому что в их головах больше ничего не происходит.

И конечно, я тоже наслаждаюсь этим, но только потому, что у меня проблемы с отцом и расстройство личности. Утонченные причины.

Тем временем Чума наступает на меня с этим украденным ножом, двигаясь со смертельной координацией, несмотря на остаточные эффекты яда Козимы.

— Без обид насчет всего этого похищения, верно? — я танцую назад, едва избегая удара, который вскрыл бы мне горло. — Око за око и все такое. Или я путаю религии?

Выражение лица Чумы остается раздражающе нейтральным, пока он продолжает атаку.

— Не знаю, — говорит он саркастически. — Я всегда был немного агностиком.

Он почти сносит мне голову следующим замахом. Только годы практики спасают меня; мышечная память срабатывает, когда я достаю свой собственный нож. Мой пистолет остается в левой руке, постоянная угроза, пока мы кружим друг вокруг друга.

Позади нас Николай и Виски дерутся как варвары, сплошная грубая сила и кряхтение. Никакого стиля вообще. У Чумы, по крайней мере, есть техника, даже если он пытается убить меня с ее помощью.

— У тебя есть навыки, — замечает Чума, парируя мой выпад с оскорбительной легкостью. — Но тебе не хватает фокуса. Четко определенного лидера, чтобы объединить вас.

Я смеюсь, звук отскакивает от стен скал.

— Кем ты нас считаешь, гребаным бойз-бэндом?

— Я предположил, что вы стая, учитывая, что вы явно готовы умереть вместе, — говорит он, потому что каждое гребаное слово из рта этого мудака — это колкость.

Однако он поднимает важный вопрос. Мы стая? Слово кажется странным. Мы просто группа поврежденных альф, притянутых друг к другу богиней. Это не делает нас стаей.

Разве нет?

Движение на периферии зрения предупреждает меня об опасности. Виски взял Николая в захват, мышцы напряжены, пока он пытается его задушить. Не думая, я делаю выстрел, который задевает бицепс Виски и попал бы в череп, если бы Чума не сбил меня с ног в последнюю секунду.

— Не стоит благодарности! — кричу я через хаос, скидывая с себя другого альфу.

— Я все контролировал, павлин! — огрызается Николай, а затем толкает Виски на добрых три фута в сторону из чистой злости.

Бой меняется, противники меняются, пока мы адаптируемся к движениям друг друга. Внезапно я сталкиваюсь с Виски, который смотрит на меня с озадаченным выражением, кажущимся неуместным на поле боя.

— Проясни кое-что для меня, — говорит он, странно словоохотливый для того, кто только что стрелял в нас из гребаной ракетной установки. — Там, в «Альфа для Альфе»… кто был «тот, что симпатичный»?

Я прихорашиваюсь вопреки самому себе, позволяя взгляду скользнуть по его блестящему, мощному торсу с явным одобрением.

— Ты, конечно.

Что-то меняется в его выражении. Удивление, может быть. Затем самодовольная ухмылка, когда он выпячивает грудь.

— Ха, — затем громче, обращаясь к Чуме: — Я же говорил!

Чума атакует меня с новой силой, по-видимому, оскорбленный моим безобидным флиртом с его парой.

— Расслабься, ваше высочество, — смеюсь я, уворачиваясь от особенно кровожадного замаха. — Мои блядские дни сочтены! Мне не интересно забирать твоего бойфренда.

— Мужа, — автоматически поправляет Виски, нанося удар Николаю, который снес бы ему голову, если бы тот не увернулся в последнюю секунду.

Чума замирает посреди удара и недоверчиво пялится на него.

— С каких пор? И если уж на то пошло, это ты мой муж.

— Какая разница? — спрашивает Виски, пожимая плечами.

Мы с Николаем переглядываемся.

— Ненавижу прерывать вашу прелюдию, — говорю я, прицеливаясь в гроздь мутировавших колючих фруктов, свисающих с дерева наверху; они выглядят подходящими по размеру и плотности, чтобы проломить череп. — Но мне нужно, чтобы вы оба поторопились и сдохли.

Глаза Чумы расширяются, когда я делаю выстрел, и он едва успевает нырнуть, чтобы оттолкнуть Виски с пути.

Фрукт взрывается, мякоть разлетается липкой дугой, задевая край рукава Чумы. Выражение чистого отвращения на его лице почти стоит того быстрого возмездия, которое следует за этим — размытое движение, заканчивающееся тем, что его нож рассекает воздух там, где секундой ранее было мое горло.

— Уверен, ты потянешь счет за химчистку, ваше высочество, — дразню я, уходя в перекат, который выводит меня за спину массивной фигуры Виски. Я использую его как живой щит, за что получаю локтем назад, от чего трещат пара ребер.

— Трус, — кряхтит Виски, разворачиваясь с удивительной ловкостью. Его мясистый кулак задевает мою щеку, когда я пригибаюсь; ветер от удара взъерошивает мне волосы.

Через дюну Чума и Николай снова сцепились. Металл сверкает, сталкиваются ножи, звон разносится по открытому пространству. Никто не уступает ни дюйма, их движения так быстры, что сливаются в смертельную хореографию.

У меня едва хватает времени оценить их обмен ударами, прежде чем Виски врезается в меня, как товарный поезд, и мы оба с грохотом падаем на песчаный холм, который оказывается чертовски более твердым, чем выглядит. Воздух с силой выбивает из моих легких, когда меня расплющивает между тушей Виски и тем, что, я почти уверен, на самом деле является камнем, покрытым тонким слоем песка. От силы удара пистолет вылетает у меня из руки, и я выскальзываю из-под него, карабкаясь, чтобы добраться до оружия.

— О нет, не выйдет, мелкий говнюк, — рычит Виски, хватая меня за загривок и впечатывая головой в камень. Мой прекрасный, идеально прямой нос ломается мгновенно.

Сукин сын.

Я игнорирую кровь, струящуюся по лицу, и шарю по вечно сыпучему песку, пока пальцы не находят прохладный, надежный металл, который я ищу.

— Во мне… шесть… футов… пять дюймов, — цежу я сквозь зубы, когда другой альфа хватает меня за волосы, пытаясь оттащить назад.

Я изворачиваюсь в его хватке, как только моя рука сжимает пистолет, но прежде чем я успеваю выстрелить, мимо меня проносится пятно белых волос и врезается в Виски.

— Николай? — выдавливаю я, в шоке наблюдая, как два альфы катятся вниз по склону дюны, в то время как Чума, шатаясь, поднимается на ноги, прижимая к себе то, что выглядит как вывихнутая левая рука. Любезность Николая, полагаю.

— Не смей. его. блядь. трогать, — рычит Николай голосом демона.

Когда я оглядываясь, он уже приземлился внизу дюны верхом на Виски, занося кулак, прежде чем тот встречается с лицом другого альфы. И судя по ошарашенному взгляду Виски и соответствующим ручейкам крови, текущим из его носа, это не в первый раз. Он наносит еще один удар, затем еще, прежде чем Виски удается схватить Николая за руку и сбросить его.

— Не знал, что он твой парень, — ухмыляется Виски, слегка пошатываясь и вытирая кровь с лица тыльной стороной ладони.

Николай снова на ногах, два альфы стоят друг против друга. Прежде чем я успеваю выстрелить, чтобы помочь Николаю, что-то врезается в меня сзади.

Гребаный Чума.

С каких пор я позволяю себе отвлекаться в драке?

Я слышу, как внизу бушует битва между Николаем и Виски, пока Чума впечатывает меня в ближайшее дерево. Я разворачиваюсь, беря его на прицел, когда он отскакивает назад, как гребаный кот. И у него этот проклятый нож в здоровой руке, другая все еще безвольно висит вдоль тела. Нож, который, я не сомневаюсь, может оказаться в моей груди за то время, что мне потребуется для выстрела.

Это сводит с ума.

Несмотря на все наши усилия, мы равны. На каждое полученное преимущество находится немедленный контрудар. На каждую использованную возможность материализуется защита. Никто не выигрывает ни гребаного дюйма земли.

Чума, похоже, понимает то же самое. Он меняет тактику, голос приобретает другое качество.

— Зачем ты это сделал? Зачем все эти сложности с моим похищением? Ты же должен знать, что тебе это с рук не сойдет.

— Ты бы удивился тому, что сходило мне с рук, — говорю я, кружа вокруг него.

— Кто тебя нанял? — давит Чума, сужая глаза. — Это Мейбрехт? Мой брат?

Замешательство на моем лице, должно быть, кажется слишком искренним, чтобы быть фальшивым. Уверенность Чумы колеблется.

— Не прикидывайся невинным, — рычит он. — Сколько они заплатили тебе, чтобы похитить меня?

Я смеюсь, ярко и искренне.

— Я? Невинный? Это впервые.

— Тогда что, черт возьми, могло заставить тебя предать нас, если не деньги? — требует он. — Огромные суммы денег.

— Предательство — это звучит немного слишком, — фыркаю я, жестикулируя пистолетом. — Ты пришел ко мне за информацией, я дал тебе информацию, я пришел к тебе за информацией, твои друзья дали мне наводку, и я ею воспользовался. Вряд ли это моя вина, что они думали, будто меня убьют в процессе.

— Омега, — говорит он, щурясь. — Это действительно из-за нее?

— Я думал, в поезде это было достаточно очевидно, — говорю я медленно, словно у него проблемы с пониманием, потому что я знаю: сомнение в его интеллекте — единственное, что взъерошит перья этой птичке. — У нее есть имя, знаешь ли. Или ты типичный альфа, который считает людьми только тех омег, которых трахает?

Это срабатывает. Чума делает выпад с клинком и открывается. Мне приходится позволить ему рассечь мне плечо, чтобы воспользоваться моментом, но я хватаю его за грудки и разворачиваю нас обоих так, что он оказывается спиной к краю дюны, с которой только что скатились Виски и Николай — той самой, внизу которой они все еще яростно дерутся, судя по звукам.

Ха. Никогда особо не замечал, насколько дерущиеся альфы звучат так, будто они трахаются.

Чума шатается, спиной к обрыву; его задняя нога опасно близка к тому, чтобы потерять опору на сыпучем краю.

Я нацеливаю пистолет ему в грудь, и он замирает, его лицо — шедевр неверия.

— Ты, блядь, серьезно? Ты похитил меня, потому что мой гребаный брат солгал твоей омеге?

— И? — бросаю я вызов. — Ты явно никогда не был в сложных отношениях.

— Чума не по части чувств, — услужливо кричит снизу Виски; его голос напряжен, за ним следует хрип, словно Николай только что ударил его под дых.

Взгляд Чумы мог бы сдирать краску, но он не сводит с меня глаз; нож все еще зажат в его руке, готовый к броску, даже если у меня сейчас явное преимущество.

— На чьей ты стороне?

Виски ухмыляется, нераскаявшийся.

— На твоей, любовь моя. Всегда. Но ты все равно эмоционально…

— Страдаешь запором? — подсказываю я.

Я вижу, как пальцы Виски щелкают в воздухе прямо над краем обрыва.

— Да! Именно это слово.

— Это, блядь, невероятно, — бормочет Чума, выглядя так, словно ставит под сомнение каждый жизненный выбор, приведший его к этому моменту. — Это безусловно самая безрассудная, безумная, бессмысленная затея, которую я когда-либо…

Рев обрывает его слова. Звериный, яростный и мучительно знакомый. Он эхом отскакивает от стен каньона — первобытная ярость, обретшая голос.

Рыцарь.

Мое сердце подпрыгивает, даже когда беспокойство захлестывает меня. Он жив. Конечно, он жив. Ничто, кроме полного уничтожения, не могло бы остановить его. А это значит, что он придет за Козимой, даже если ему придется разорвать мир на части, чтобы сделать это.

Даже если ему придется пройти через всех нас