Израненные альфы

Глава 7

НИКОЛАЙ

— Ты, блять, совсем свихнулся?

Слова вырываются из моего рта прежде, чем я успеваю их остановить, эхом отражаясь от кухонных стен. Ворон сидит напротив меня — само воплощение невинности с этими широкими голубыми глазами, которые, как я чертовски хорошо знаю, скрывают расчетливый ум. Мои пальцы сжимают кружку с кофе так сильно, что я удивлен, как керамика не разлетается вдребезги.

— Мы все едем в Сурхиирию, — повторяет он, словно я просто не расслышал его в первый раз, а не усомнился в его здравомыслии.

— Это самая тупая, блять, идея, которую я слышал с тех пор, как Риз предложил глушить рыбу взрывчаткой, — рычу я, с грохотом ставя кружку. Кофе выплескивается через край мне на руку, но я едва замечаю ожог. — Давай я повторю, раз с первого раза явно не дошло: Сурхиир расстреливает чужаков на месте. Они самые изоляционистские ублюдки на всем гребаном континенте. С таким же успехом мы можем войти в действующий вулкан.

— Терпеть не могу соглашаться с Николаем хоть в чем-то, — рокочет Гео с другого конца стола, — но идти в Сурхиирию — это самоубийство. Особенно для банды отбросов пустоши. Присутствующих дам не касается, — добавляет он, одаривая Козиму кривой ухмылкой, от которой мне хочется воткнуть вилку в его единственный глаз.

— Видишь? Даже этот брюзгливый пират так думает, — я указываю на Гео, который тут же хмурится.

— Следи за языком, Влаков.

— Заставь меня, говнюк.

Ворон стонет и прижимает пальцы к виску, словно у него мигрень.

Рыцарь издает низкий рык, его когти громко скребут по деревянной ножке стола в явном предупреждении. Я до сих пор не знаю, что думать об этом возвышающемся монстре. Но я знаю, что от того, как Козима смотрит на него, мою кожу покалывает от ревности.

Козима сидит неподвижно, как статуя; её фиалковые глаза переходят с лица на лицо, пока мы спорим. Я практически вижу, как крутятся шестеренки в её голове, пока она обдумывает идиотский план Ворона. Её влажные серебряные волосы распущены по плечам, отчего она больше похожа на водяную нимфу из старых вриссийских сказок, чем на омегу из высшего общества Райнмиха, которой она является.

Она красива, когда думает, красива, когда смеется надо мной, и каким-то образом красивее всего, когда кипит от ярости.

Что случается довольно часто.

— Это не самоубийство, если найти правильный подход, — говорит Ворон, наклоняясь вперед. В его глазах есть тот азарт, который я слишком хорошо узнаю. Кайф от схемы, аферы, игры. Именно это делало его таким хорошим в его деле в свое время. До того, как он решил спустить весь этот потенциал на управление прославленным борделем. — У нас есть активы, которые они могут оценить. Информация, технологии…

— У них самые продвинутые технологии на континенте, — перебиваю я. — На планете, насколько кто-либо из нас знает, что осталось за пределами этой дыры. Что ты собираешься им предложить? Свою коллекцию экзотических одеколонов?

Глаза Ворона сужаются, но он не глотает наживку.

— Нам не нужно пробираться в столицу. Просто подобраться достаточно близко, чтобы установить контакт. Использовать дипломатические каналы.

— Дипломатические каналы, — повторяю я ровным тоном. — Твой подвешенный язык будет полезен только в том случае, если ты успеешь им воспользоваться до того, как они всадят пулю в пустое пространство у тебя между глаз.

— Я не вижу, чтобы ты предлагал идеи получше, — замечает Ворон, самодовольный как всегда. — И не понимаю, чего ты так разгорячился из-за этого. Твое мнение всё равно не имеет значения. Ты всё равно поплетешься за ней, как потерявшийся бездомный щенок.

Обвинение бьет как пощечина, в основном потому, что он прав, и мы оба это знаем. Я открываю рот, чтобы выстрелить ответной колкостью, но голос Козимы останавливает меня.

— Есть кое-кто, у кого могут быть ответы, которые мне нужны, — говорит она, сверкая фиалковыми глазами. — Брат Азраэля.

— Его брат? — переспрашиваю я.

— Чума, — уточняет она. — Один из «Призраков», которые меня похитили.

Я издаю резкий, лающий смешок.

— О да, отличная идея. Давайте постучимся в уютный загородный домик «Призраков» прямо посреди военизированной территории, известной своей враждебностью к чужакам. Они смогут гуманно нас пристрелить, если дикий мутант не сжует нас первым, — я настороженно кошусь на Рыцаря. — Без обид, здоровяк.

Он рычит в ответ. Рычание — это, по сути, его единственная реакция, но каким-то образом я понимаю, что это — не дружелюбное.

Глаза Козимы сужаются.

— Тебе не обязательно идти.

— Пиздеж, — рычу я, подаваясь вперед. Движение дергает раны на спине, но я игнорирую боль. — Думаешь, я позволю тебе вальсировать в это змеиное гнездо без защиты?

Технически, она была бы далеко не беззащитна, учитывая, что я знаю: Рыцарь будет там. И Ворон, а это значит, что Гео, несомненно, увяжется следом. Но покинуть её не было вариантом с того момента, как я увидел её и почувствовал её запах, даже если она этого не знает.

— Ты просто наемник, которому «Призраки» заплатили, чтобы держать меня в плену, — обрывает она меня холодным голосом. — Почему тебе вообще есть дело?

Её слова бьют больнее, чем, вероятно, должны. Больнее, чем какие-либо слова вообще. Я смотрю на неё, стараясь сохранить выражение лица нейтральным.

— Неужели ты действительно думаешь, что это всё, кто ты для меня? После всего того дерьма, через которое мы прошли?

Она вздергивает подбородок, вызывающе.

— А кто еще тогда?

Я застываю; слова застревают в горле. Как я могу сказать ей? Как я могу объяснить, что с того момента, как я почуял её запах, внутри меня что-то фундаментально сдвинулось? Что от одной мысли о том, что она в опасности, с которой я сам, не раздумывая, столкнулся бы в одиночку, у меня стынет кровь так, как я никогда раньше не испытывал?

Что она моя, блять, пара?

— Да, Николай, — многозначительно говорит Ворон; его голубые глаза блестят едва скрываемым весельем, когда он наклоняется вперед, самодовольно подперев подбородок рукой. — Кто еще?

Я свирепо смотрю на него, каждая мышца в моем теле напряжена до предела. Не так я хотел это сделать. Не здесь, не сейчас, при всех этих любопытных глазах. Не тогда, когда её раны от предательства этого королевского ублюдка всё еще свежи.

Не говоря ни слова, я отталкиваюсь от стола и вылетаю из комнаты. Мне нужен воздух. Мне нужно пространство. Мне нужно ударить что-нибудь — желательно до крови. Я игнорирую осуждающее бормотание, которое летит мне вслед.

Я наматываю круги по подземной империи Гео, ноги несут меня по темным коридорам и шумным рынкам без осознанной мысли. Чем дальше я ухожу от этой комнаты, от неё, тем сильнее сжимается грудь.

Что за херня со мной происходит?

Я никогда не был из тех, кто привязывается. У меня была своя доля постельных партнеров, деловых партнеров, даже нескольких, кого я мог бы с натяжкой назвать друзьями. Но это? Эта потребность защищать, обладать, въевшаяся в кости… что это?

Любовь?

Сама эта мысль — антитеза всему, что я есть. Всему, во что я себя превратил.

Любовь, подлинная связь, привязанность — это всё вещи, роскошь обладания которыми я никогда не мог себе позволить. Усвоил этот урок давным-блядски-давно.

Любовь — это слабость, Нико. Никогда не позволяй себе любить то, что не готов потерять.

Слова отца эхом звучат в моей голове все эти годы спустя, подтверждаясь снова и снова.

Я заворачиваю за угол и едва не сталкиваюсь с группой пьяных альф, вываливающихся из одного из самых злачных баров. Одному из них, дюжему ублюдку, у которого мускулов больше, чем мозгов, не нравится мое присутствие в его личном пространстве.

— Смотри, куда прешь, мудак, — бормочет он, толкая меня достаточно сильно, чтобы я пошатнулся.

В любой другой день я бы пропустил это мимо ушей. Списал бы на то, что оно того не стоит. Но сегодня? Сегодня я скалю зубы в дикой усмешке.

— Заставь меня, — рычу я.

В отличие от Гео, он принимает предложение. Но довести дело до конца у него не получается.

Драка короткая, жестокая и именно такая, какая мне была нужна. К тому времени, как последний альфа падает на землю, костяшки моих пальцев сбиты в кровь, но красная пелена ярости немного спадает.

Этого недостаточно — и близко недостаточно, чтобы унять шторм в моей голове, — но это хоть что-то.

Я продолжаю свой обход, оставляя за собой след из уязвленных эго и разбитых носов. Драки в этом месте найти даже легче, чем шлюх. Но сколько бы костей я ни переломал, сколько бы крови ни пролил, я не могу стряхнуть образ лица Козимы, когда она спросила меня, кто она для меня.

Блять.

Я не знаю, как долго брожу по туннелям, нарываясь на драки и зализывая раны. Но в конце концов я оказываюсь обратно у покоев Гео. Направляясь к последней комнате, где я храню те немногие пожитки, что успел здесь накопить, я замечаю движение в щели приоткрытой двери напротив.

Козима стоит посреди комнаты, аккуратно складывая одежду и укладывая её в глянцевый черный чемодан, который, вероятно, получила от Ворона. Рыцарь нависает позади неё, его массивная фигура затмевает всё остальное в комнате.

Она тянется вверх, касаясь его серебряной маски с нежностью, которой я никогда не видел от неё по отношению к кому-либо другому. Зверь буквально льнет к её прикосновению с ломаным мурлыканьем, словно какой-то переросток-кот; его человеческая рука поднимается, чтобы нежно коснуться её щеки тыльной стороной покрытых шрамами пальцев.

То, что я вижу, настолько далеко от рычащего дикого монстра, которого я держал в той яме, что на мгновение я задаюсь вопросом, не галлюцинация ли это.

Но его нежность шокирует не так сильно, как её. Каким-то образом он кажется более способным на это. В конце концов, он вылез из той же грязи, что и все мы. Он мутировавшая адская тварь, но всё же смертный. Всё же человек, как бы он на него ни не был похож.

Козима же…

Она кажется слишком идеальной, слишком далекой, чтобы быть реальной. Точно как луна, образ которой её запах вызывает в памяти каждый раз, когда я делаю вдох — рядом она или нет. Будто она внутри моего разума, сама моя душа заражена ею так, как никакая лихорадка никогда не выжжет.

Она богиня.

Ворон прав в этом. Одно дело, когда я думал, что она просто ненавидит всех альф. Когда я думал, что нет никакого способа пройти сквозь эти возвышающиеся стены льда и камня, окружающие её сердце.

Теперь, когда я знаю, что она ненавидит именно меня?

Что она способна на нежность, уязвимость, даже любовь — осознает ли она это, как смотрит на него, или нет…

— Что у него есть такого, чего нет у меня? — слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их остановить, едва слышным шепотом.

— Два глаза? — голос Ворона раздается прямо за моей спиной, сочащийся фальшивой сладостью.

Оставить это ему — превратить мою ненависть к себе, в ненависть к окружающим.

Я резко разворачиваюсь, рык закипает в горле.

— Отвали.

Губы Ворона кривятся в ухмылке.

— Ну-ну. Разве так разговаривают с человеком, который так любезно собрал твою сумку, пока ты где-то закатывал свою маленькую истерику?

Мой глаз сужается.

— Не трогай мои гребаные вещи.

— Пожалуйста, — говорит он легкомысленно, протягивая руку, чтобы стереть что-то с моей щеки. Его пальцы окрашиваются в красный. — Вижу, ты нашел способ себя занять.

Я отдергиваюсь от его прикосновения.

— Не твое собачье дело.

Выражение лица Ворона слегка смягчается, и на мгновение я вижу проблеск того мальчика, которого вытащил из той адской дыры несколько лет назад. Того, кто смотрел на меня так, будто я, блять, повесил луну на небо.

— Тебе стоит сказать ей, — говорит он тихо.

Я фыркаю.

— Сказать ей что?

— Что ты её пара, — отвечает Ворон несвойственно серьезным тоном. — Она заслуживает знать.

Я смеюсь, но в этом нет веселья.

— Ага. Потому что у тебя это так отлично сработало.

Колкость бьет в цель. Ворон вздрагивает; боль мелькает на его лице, прежде чем он скрывает её за своей обычной легкой улыбкой.

— По крайней мере, у меня хватило яиц попытаться.

Прежде чем я успеваю ответить, он разворачивается на пятках и направляется летящей походкой к комнате, где Козима собирает вещи.

— Тебе бы лучше пойти попрощаться со своим «Папочкой» поскорее, — кричу я ему вслед, не в силах удержаться от последнего укола.

Шаг Ворона сбивается всего на мгновение, но он не оглядывается. Я смотрю, как он подходит к Козиме, говоря что-то, что заставляет её рассмеяться. Этот звук режет меня как нож.

Я никогда не заставлял её так смеяться.

Я отгоняю эту мысль и иду забирать свои вещи, смиряясь с очередной самоубийственной миссией. Потому что в моем сознании теперь нет сомнений.

Мы едем в гребаную Сурхиирию.

Да помогут нам всем боги.