Израненные альфы

Глава 46

ГЕО

Козима ничего не весит в моих руках.

Это первая мысль, которая прорезается сквозь туман ненависти к себе, грозящий утащить меня на дно. Она кажется бестелесной, хрупкой, словно если я не буду держать ее правильно, она ускользнет сквозь пальцы и исчезнет совсем.

Кровь просачивается сквозь тонкий шелк ее платья, теплая и влажная на моих предплечьях. Из ее носа, ушей, между бедер.

Она все еще дышит.

Я цепляюсь за это, как за спасательный круг, пока мы идем по коридорам дворца. Каждый неглубокий вдох и выдох ее груди — это чудо. Доказательство того, что я еще не все окончательно просрал.

Пока что.

Это слово эхом отдается в моем черепе с каждым шагом. Пока что, пока что, пока что.

Мои челюсти сжимаются так сильно, что ноют зубы. Позже. Я смогу избить себя до полусмерти позже. Прямо сейчас я нужен ей здесь, сосредоточенным, а не тонущим в чувстве вины, от которого никому нет пользы.

Если она выживет, я проведу остаток своего существования, заглаживая перед ней вину. Я буду слушать, как Ворон напоминает мне, что он был прав, пока из ушей не пойдет кровь. Я буду пресмыкаться. Буду умолять. Буду делать все, что, блядь, потребуется.

А если она умрет…

Нет.

Эта мысль ведет в пустоту, в которую я не могу заглянуть. В черную дыру там, где должно быть хоть какое-то мыслимое будущее. Идея существовать в мире без ее свирепого духа, без ее едких замечаний и неожиданного смеха, без того, как она смотрит на меня так, словно я не просто отбитый головорез с кровью на руках…

Как, блядь, эта омега забралась так глубоко в мое холодное каменное сердце за такое короткое время?

Не имеет значения. Теперь она там, пустила корни так глубоко, что если их вырвать, это убьет меня так же верно, как то, что происходит с ней прямо сейчас.

— Почти пришли, — говорит Чума, его голос напряжен от толики того стыда, который я испытываю из-за своей гребаной неправоты.

Впереди маячит вход в темницу — спускающаяся лестница, которая исчезает в освещенной факелами темноте. Мое колено вопит протестуя, когда я начинаю спускаться, но я игнорирую это. Боль — это просто информация, а прямо сейчас единственная информация, которая имеет значение, — это ровный ритм сердцебиения Козимы у меня на груди.

Тук-тук. Тук-тук.

Все еще жива. Все еще борется.

Она такая сильная. Сильнее даже, чем она, вероятно, сама о себе думает. Эта упрямая маленькая омега, которая посмотрела на принца и решила его отравить, которая прошла через ад и выжила, которая каким-то образом нашла в себе силы доверять нам, несмотря на все причины этого не делать.

Она заслуживает лучшего, чем это.

Лучшего, чем мы.

Лучшего, чем я, сомневающийся в своих инстинктах, потому что был слишком сосредоточен на логике, чтобы прислушаться к предупреждениям, о которых вопили Рыцарь и Азраэль.

Азраэль.

При мысли о нем у меня сжимается грудь. Азраэль был прав. Рыцарь был прав. А мы не слушали.

И знаете, что хуже всего?

Козима даже не знает.

Она думает, что ее пара бросил ее, потому что он эгоистичный мудак, а не потому, что, если рассказать ей правду о том, что ее отец сделал с ее мозгом, это буквально могло бы активировать рубильник смерти.

Как, блядь, он должен был это объяснить? «Эй, милая, твой папа заложил бомбу в твою голову, но я не могу тебе об этом рассказать, потому что знание об этом может ее взорвать»?

Я ненавижу этого ублюдка, но не из-за этого.

Мы достигаем низа лестницы и поворачиваем за угол в главный коридор.

И замираем.

Азраэль стоит в центре бойни, с запястий свисают цепи, кровь забрызгала его простую черную одежду. Позади него покачивается на ногах Рыцарь, выглядя как восставший из мертвых.

Тела стражников усеивают каменный пол. По крайней мере шесть, которые я могу сосчитать, может, больше. Стены испачканы кровью, и зловоние свежей смерти тяжело висит в замкнутом пространстве.

Они вырвались.

Эти двое альф, которые дрались как дьяволы, чтобы остановить сканирование, стоят здесь в окружении тел людей, пытавшихся их сдержать.

И оба они, блядь, были правы.

Взгляд Азраэля фиксируется на Козиме в моих руках, и на его лице вспыхивают звериная боль и ярость. Голова Рыцаря резко вскидывается; его покрытые шрамами синие глаза немедленно находят ее сквозь завесу белых волос.

Оба напрягаются, сжимаясь, как пружины, готовые к атаке.

— Стойте… — начинаю я, но Козима тихо стонет.

Звук слабый, полный боли, едва слышный. Но он все равно прорезает тишину и напряжение.

Рыцарь делает рывок вперед.

Мои руки инстинктивно сжимаются вокруг обмякшего тела Козимы; каждый защитный инстинкт вопит: «Беги, уноси ее как можно дальше от него». Рыцарь только что разорвал на куски стольких стражников, с его рук все еще капает их кровь.

— Позволь ему, — тихо говорит Ворон.

Я поворачиваюсь и смотрю на него.

— Ты, блядь, сумасшедший?

— Позволь ему, — повторяет он твердым голосом. — Он знает лучше нас.

Уверенность в тоне Ворона заставляет меня колебаться. Вопреки всякому здравому смыслу, вопреки голосу в голове, который кричит, что это ошибка, я медленно опускаюсь на колени и осторожно кладу Козиму на холодный каменный пол.

Рыцарь немедленно падает рядом с ней. Вся эта звериная жестокость тает в тот момент, когда его человеческая рука касается ее лица. Его пальцы дрожат, убирая серебристые волосы с ее испачканных кровью щек так нежно, что становится больно.

Из него вырывается звук. Низкий, надломленный, полный абсолютной муки. Он прижимает ее к своей груди с такой нежностью, которая не должна быть возможной.

— Что вы, блядь, с ней сделали? — рычание Азраэля прорезает этот момент, сорванное от ярости и боли.

Я заставляю себя встретиться с ним взглядом. Вижу ту же ненависть к себе, которую испытываю я, отражающуюся в нем, смешанную с обвинением, которое бьет как нож под дых.

— Что-то пошло не так, — говорит Николай, тщательно контролируя голос так, что это означает: он едва держится. — Сканирование что-то спровоцировало. Имплант активировался, или дал сбой, или… мы не знаем. У нее началось кровотечение. Судороги.

— Я, блядь, говорил вам не рассказывать ей о… — начинает Азраэль, повышая голос.

— Можешь сколько угодно говорить мне, что ты прав, позже, — обрывает его Николай, и в его тоне звучит неподдельная ненависть. Не к Азраэлю, а к самому себе. Я узнаю ее, потому что тот же самый яд сейчас разъедает мои внутренности. — Прямо сейчас Козиму нужно пометить ее парам. И мы, блядь, в ужасе от того, что произойдет, когда Рыцарь укусит ее.

Слово повисает в воздухе между нами.

Парам.

Все тело Азраэля напрягается. Его глаза находят бессознательную Козиму, затем скользят к ее шее, где виднеются свежие следы укусов Ворона и Николая.

— Я не могу. Но Рыцарь должен, — говорит Азраэль хриплым голосом. — Их связь — сны, связь душ — сильнее всего, что я когда-либо видел. Если кто-то и может вытащить ее с того света, так это он.

— А что, если он не сможет? — спрашиваю я, хотя уже знаю, каким должен быть ответ.

Челюсти Азраэля сжимаются, но он не отвечает. Просто смотрит на Рыцаря с той же мрачной интенсивностью.

Николай выглядит так, словно его сейчас вырвет, или он закричит, или убьет Азраэля голыми руками, но по тому, как каменеет его взгляд, я понимаю: он согласен.

Глаза Ворона блестят от слез.

— Если она умрет…

— Она не умрет, — цедит Азраэль сквозь зубы, но эти слова звучат скорее как клятва, которую он дает самому себе, чем как обещание нам.

— Чума, — говорю я сквозь зубы, не сводя глаз с Рыцаря и Козимы. — Скажи мне, что у тебя готова кровь для переливания.

— Мы можем организовать… — начинает Чума напряженным голосом.

— Не организовать. Сейчас. — Приказ звучит резче, чем я задумывал, но мне уже плевать, оскорблю ли я королевскую особу. — Потому что если она…

— Я прикажу немедленно принести ее, — обрывает меня Чума, уже делая жест одному из своих стражников.

Я снова перевожу внимание на Козиму, на лужу крови, растекающуюся под ее телом.

Слишком много. Слишком, блядь, много.

— Ты должен пометить ее, — говорит мне Ворон дрожащим голосом. — Ты тоже ее пара. Я вижу это. То, как ты на нее реагируешь, как ты вел себя с ней… вы пара по запаху, даже если ты сам не можешь этого учуять.

— Что? — Слово выходит более оборонительно, чем я планировал. — Я не…

— Перестань быть таким, блядь, упрямым, — резко обрывает меня Ворон. — Пометь ее, Гео. Укрепи связь стаи. Дай метке Рыцаря больше силы для работы, когда он укусит ее.

Слова бьют как удар в солнечное сплетение.

Пара по запаху?

Пара?

Я?

Не то чтобы я не рассматривал такую возможность. То, как меня к ней тянет. Тот факт, что даже приглушенный, даже с таким же сломанным обонянием, как и я сам, ее запах зовет меня. Но я никогда не думал, что боги дадут ей в пару кого-то вроде меня.

— Если ты пометишь ее первым, — продолжает Ворон тоном, не терпящим отлагательств, — этого может быть достаточно, чтобы спасти ее, и Рыцарю не придется метить ее тоже. И без необходимости… — Он бросает взгляд на Азраэля, затем отворачивается.

Без необходимости в том, чтобы ее метил Азраэль.

Рыцарь выглядит, блядь, побежденным; его массивная фигура сгорбилась над Козимой, словно он пытается спрятать ее от всего мира. Или от самого себя. Он переводит взгляд с одного из нас на другого, затем медленно — нежно — опускает Козиму на пол темницы и выпрямляется во весь свой немалый рост, делая шаг назад, который явно дается ему с трудом.

И, возможно, это лишь мое воображение, но кажется, он кивает мне.

— Делай, — говорит Николай.

Я смотрю вниз, на бледное лицо Козимы, на кровь, все еще сочащуюся из ее носа. На ее грудь, вздымающуюся и опадающую в неглубоких, прерывистых вдохах.

Никогда не думал, что у меня будет пара.

Тем более омега.

Никогда не думал, что заслуживаю этого после всего, что я сделал, после всего того насилия и кровопролития, что записаны шрамами на моей коже. И уж точно никогда не думал, что кто-то вроде нее может принадлежать кому-то вроде меня.

Кому-то одновременно сильному и хрупкому. Кому-то, кто в один момент может выпотрошить тебя словами, а в следующий — разбить твое сердце своей уязвимостью. Кому-то, кто посмотрел на меня и увидел то, чего не могу разглядеть я сам.

Но если это поможет ей…

Если это кажется правильным…

Я наклоняюсь, осторожно устраиваясь над ее распростертым телом. Кровь сделала ее запах немного сильнее — лунный свет и дождь, которые я скорее ощущаю на вкус, чем по-настоящему вдыхаю. Ворон и в этом был прав. Мои ладони обрамляют ее прекрасное лицо, большие пальцы поглаживают испачканные кровью щеки. Я смутно осознаю настороженное рычание Рыцаря позади меня, но мне плевать. Прямо сейчас ничто не имеет значения, кроме нее.

— Я держу тебя, — бормочу я, зная, что она не слышит, но испытывая потребность сказать это. — Я с тобой, малышка.

Затем я кусаю.

Мои зубы вонзаются в мягкую плоть ее шеи, находя запаховую железу. Кровь заполняет мой рот, отдающая медью, сладкая и правильная настолько, что все мое тело сводит судорогой.

Связь встает на место со щелчком, как натянутая и отпущенная резинка.

Срань господня.

Это совсем не то, чего я ожидал. Связь, которая идет глубже плоти, глубже крови, проникая в саму мою душу и закрепляясь там.

Я чувствую ее.

Не просто биение ее сердца о мою грудь, а ее саму. Ее боль, да — все еще присутствующую, все еще подавляющую, — но также и ее силу. Ее упрямый отказ сдаваться, соскальзывать в эту тьму, тянущую ее к себе.

Связь растекается по мне как лесной пожар, и я чувствую, как она тянется дальше, соединяясь с другими метками на ее шее. Связь Ворона вспыхивает ярко, затем Николая. Три нити сплетаются вместе, усиливая друг друга.

Она борется.

Эта свирепая маленькая омега все еще, блядь, борется.

Но этого все равно недостаточно.

Я отстраняюсь, слизывая кровь с губ, и реальность бьет меня как кувалда.

Нам нужно больше.

Я поднимаю взгляд на Рыцаря, и этот массивный альфа вжался в дальнюю стену, его фигура пытается стать меньше.

Невозможно, но он пытается.

Его абсолютно белые волосы свисают на лицо, скрывая все, кроме одного покрытого шрамами синего глаза, прикованного к Козиме; его человеческая рука прижата к изуродованному рту. Без маски он выглядит таким человечным и уязвимым, даже зная, что все это время скрывалось под ней.

— Ты нужен ей, — тихо говорит Ворон, подходя к гигантскому альфе. — Ты знаешь это. Ты можешь почувствовать это через вашу связь.

Рыцарь отчаянно мотает головой, из него вырывается грубый звук, который был бы скулежом, исходи он от кого-то другого.

— Ты должен попытаться, — говорю я, заставляя свой голос звучать как сталь, хотя руки у меня дрожат. — Связь, которую вы разделяете… она особенная. Дерьмо, которое даже не должно быть возможным.

— Ты снишься ей, — хрипло добавляет Азраэль с другого конца темницы, и все оборачиваются, чтобы посмотреть на него. Его глаза не отрываются от Рыцаря, выражение лица обнажает и боль, и принятие. — Ты снился ей всю жизнь. Ты не тот монстр, которого она боялась. Ты — пара, которую она искала. Доверься себе так же, как она доверяет тебе.

Слова явно даются ему с трудом. Я вижу это по тому, как темнеют его глаза, как ходят желваки.

Дерьмо. Может быть, он действительно любит ее.

Рыцарь медленно продвигается вперед, каждый шаг выверен, словно он идет на собственную казнь. Добравшись до Козимы, он опускается на колени с осторожностью, которая кажется невозможной для кого-то столь массивного. Все его тело содрогается, когда он нависает над ней, заслоняя ее собой.

Она кажется маленькой по сравнению со мной.

По сравнению с Рыцарем…

Он мог бы оторвать ей голову одним укусом.

И каким-то образом он должен попасть в запаховую железу, а не в ее, блядь, артерии.

Мы все напрягаемся.

Обнаженные челюсти Рыцаря широко открываются; изуродованные мышцы растягиваются в движении, открывая острые как бритва зубы, созданные, чтобы рвать и терзать плоть. Его дыхание касается горла Козимы, и я вижу, как ее кожа покрывается мурашками даже в бессознательном состоянии.

Моя собственная кожа покрывается мурашками от этого зрелища, волосы встают дыбом. Я сжимаю челюсти. Все, что я могу делать, — это, блядь, молиться.

Пожалуйста, во имя всех богов, которым не наплевать, будь нежным.

Его длинный язык высовывается сквозь приоткрытые зубы, слизывая кровь с шеи Козимы по мере того, как он приближается. Он движется так медленно, что я едва могу сказать, движется ли он вообще, его волосы падают вокруг них как занавес. Я больше даже не могу видеть, что происходит.

А затем все тело Козимы деревенеет.

Из ее горла вырывается сдавленный звук — не совсем крик, скорее так, словно весь воздух разом вышибли из легких.

Из ее горла хлещет кровь.

— Блядь… — Николай бросается вперед.

— Рыцарь, полегче! — Голос Ворона срывается от паники.

Но массивный альфа не может — просто не в состоянии — рассчитать силу. Его зубы созданы, чтобы убивать, а не метить. Каждый инстинкт, заложенный в этом искусственно созданном теле, кричит ему рвать, терзать, уничтожать. Тот факт, что он действует так нежно, как только может, должно быть, забирает каждую каплю контроля, которой он обладает.

Этого недостаточно.

Кровь продолжает идти, пульсируя с каждым слабым ударом сердца Козимы, пропитывая ее серебряные волосы и делая их темными, собираясь лужей на земле под ней.

— Ей нужна последняя метка, — говорит Чума, его медицинская подготовка берет верх над всем остальным. Его голос напряженный, клинический, отчаянно пытающийся спасти омегу, истекающую кровью на глазах у всех нас. — Она теряет слишком много крови. Если она не получит ее в следующую минуту…

Он не заканчивает фразу.

Ему и не нужно.

Наступившая тишина удушает. Мы все знаем, что он имеет в виду.

Мы все знаем, что остался только один альфа, который мог бы поставить эту последнюю метку.

Азраэль начинает двигаться.

Не колеблясь. Не спрашивая разрешения. Просто делая шаг вперед с мрачной решимостью человека, идущего на эшафот.

— Я помечу ее, — говорит Азраэль; его голос ровный и безапелляционный. — Я знаю, она не хочет быть привязанной ко мне. Знаю, что за это она будет ненавидеть меня еще больше. Я никогда не смогу рассказать ей правду, не рискуя ее жизнью. Но она будет жива, чтобы ненавидеть меня, и это все, что имеет значение. Если мне суждено быть злодеем в ее истории, пусть так и будет. Лишь бы она осталась жива, чтобы завершить ее.

Он делает еще один шаг к распростертому телу Козимы, туда, где Рыцарь все еще прижимает ее к своей широкой груди. Массивный альфа замер, наблюдая за приближением Азраэля немигающими синими глазами; зрачки сузились в точки.

Азраэль делает еще шаг, и я вижу, как все тело Николая деревенеет. На долю секунды его лицо превращается в маску чистого, отчаянного внутреннего конфликта. Он переводит взгляд с истекающей кровью Козимы на Азраэля, и я практически вижу, как он взвешивает ее жизнь против ее воли. В конце концов, это он предложил такой выход. Но мгновение проходит, и его выражение лица сменяется чистым неповиновением.

— Ей не нужна твоя метка, — рычит Николай, его голос низкий и опасный. — Она предельно, блядь, ясно выразила свои чувства к тебе.

— Потому что она не знает правды, — цежу я сквозь зубы. Поверить не могу, что я на самом деле защищаю этого мудака. — Она думает, что он бросил ее, чтобы спасти свою собственную задницу. Она не знает, что он пытался сохранить ей жизнь. У нее нет всей информации. Если бы она знала…

— Но она не может знать, — огрызается Николай. — В этом-то вся, блядь, и проблема.

— Все это не имеет значения, — вмешивается Азраэль, его голос пугающе спокоен. — Как только ее состояние стабилизируется, как только связь установится и она будет в безопасности, я покончу с собой. Связь разорвется. Она освободится от меня. Ей никогда не придется жить со связью, которую она не выбирала.

Слова падают как камни в тихую воду, расходясь кругами шока среди всех присутствующих.

Затем покрытые шрамами синие глаза Рыцаря фиксируются на Азраэле с внезапной, ужасающей сосредоточенностью.

Из его горла вырывается рык. Это самый агрессивный, самый угрожающий рык, который я когда-либо от него слышал, а слышал я достаточно.

— Рыцарь. — Голос Азраэля остается ровным, когда он делает еще один шаг вперед. — Она умирает. Позволь мне спасти ее. Пожалуйста.

В ответ Рыцарь прижимает Козиму ближе к груди, его руки защитным жестом обвиваются вокруг ее обмякшего тела. Кровь — ее и его — размазана по его обнаженной коже.

Еще один рык. Громче. Более угрожающий.

— Рыцарь, пожалуйста…

Рыцарь начинает двигаться.

Массивный альфа поднимается во весь свой невозможный рост одним плавным движением; Козима бережно прижата к его груди человеческой рукой, словно она сделана из тончайшего стекла.

Он разворачивается, его массивная фигура каким-то образом грациозна, несмотря на огромные размеры, несмотря на потерю крови, несмотря на искрящие повреждения аугментированной руки. Его когти со свистом рассекают воздух, ударяя по Азраэлю с силой, достаточной, чтобы отшвырнуть принца в каменную стену.

БЛЯДЬ!

Я бросаюсь вперед.

— Стой…!

Металлический кулак Рыцаря встречается с моей грудью еще до того, как я успеваю сделать два шага.

Все погружается в белизну.