Израненные альфы

Глава 41

НИКОЛАЙ

Вода в душе достаточно горячая, чтобы содрать краску, но я не убавляю температуру.

Пар клубится вокруг меня, такой густой, что им можно подавиться, и я позволяю ему. Позволяю воде бить по моим плечам, пока кожа не становится красной и саднящей, пока, может быть, она не смоет с моей кожи медовый запах другого альфы, потому что я не готов к тому, чтобы мир узнал о том, что произошло прошлой ночью. Ощущение дрожащего подо мной Ворона, звук сбивчивых приказов Козимы, то, как они оба смотрели на меня так, словно я был кем-то иным, нежели тем монстром, которым, как я знаю, я являюсь.

Блядь.

Я прижимаюсь лбом к плитке, глядя, как вода спиралью стекает в слив. Но воспоминания не смываются так легко.

Теплый и тугой Ворон, обхватывающий мой член. То, как он выдыхал мое имя. То, как Козима смотрела на нас своими фиолетовыми глазами; зрачки расширены от похоти и чего-то, что выглядело опасно похожим на привязанность.

Я должен жалеть о том, что трахнул его, даже если это было ради нее.

Должен планировать, как притвориться, что этого никогда не было, как восстановить стены между нами, которые я годами укреплял. Но стоя здесь, в пару и тишине, все, о чем я могу думать — это о том, насколько чертовски правильным это казалось. О том, как мы втроем подошли друг другу, как кусочки пазла, о неполноте которого я даже не подозревал.

Опасные, блядь, мысли.

Особенно теперь, когда она знает, что я люблю ее. Я думал, это и так достаточно очевидно, когда я тащился за ней по пустошам, как влюбленный цепной пес, но, видимо, моя омега такая же упрямая, как любой из нас.

Она не ответила взаимностью. Конечно же, не ответила. Я и не ожидал, что она сделает это прошлой ночью, или что когда-нибудь сделает. Даже если она и любила меня, не думаю, что она из тех, кто об этом скажет. Кто позволит себе быть настолько уязвимой с кем-либо, не говоря уже об альфе; и боги знают, у нее нет на то причин, но это не имеет значения. Ей не обязательно меня любить. Ей просто нужно существовать, и единственный способ, которым я могу это гарантировать — это сделать этот шаг к освобождению ее от контроля отца.

Тот факт, что она доверяет мне достаточно для этого, значит больше, чем эти три маленьких слова.

Я выключаю воду; внезапная тишина кажется почти громче, чем шум струй. Хватаю полотенце — шелковое, потому что, конечно же, оно шелковое, этот претенциозный гребаный дворец ничего не делает наполовину — и грубо вытираюсь. Я инстинктивно тянусь к раковине только для того, чтобы обнаружить пустое пространство там, где должно быть нечто знакомое.

Блядь.

Мой стеклянный глаз.

Я вынул его прошлой ночью перед тем, как мы уснули, и оставил в футляре в ящике комода. Но забыл взять его с собой в душ.

И теперь я стою здесь, выставляя напоказ свою пустую глазницу.

Шрамы вокруг нее хуже, чем на остальной части моего лица. Сморщенные и воспаленные, тот вид повреждений, от которого люди вздрагивают, когда видят. Мои веки выглядят изуродованными без стеклянного глаза, поддерживающего их, обвисшие и пустые; ткани в глазнице влажно-розовые. Я потратил годы на то, чтобы в совершенстве овладеть искусством плевать на то, что думают люди, но Козима…

Я не хочу, чтобы она это видела.

Пока нет. Может быть, никогда.

Я хватаю полотенце, грубо вытирая лицо, при этом стратегически удерживая свои костяно-белые волосы так, чтобы они закрывали левую сторону. Они длиннее, чем я обычно ношу — уже несколько недель не было времени на нормальную стрижку — и падают как раз так, чтобы скрыть худшие повреждения.

Карма — сука. Вот он я, докапывался до Гео из-за его повязки, а теперь делаю то же самое дерьмо.

Когда я возвращаюсь в спальню, Козима уже проснулась. Ну конечно. Она свернулась калачиком в гнезде из шелковых простыней, как какая-то сказочная принцесса. Ее серебряные волосы рассыпались по подушке, ловя утренний свет, пробивающийся сквозь прозрачные занавески.

Она прекрасна.

Чертовски сногсшибательна, на самом деле.

И у нее такое выражение лица.

То самое, которое говорит, что она что-то задумала.

Дерьмо.

Из соседней комнаты я слышу характерный храп Гео. Этот ублюдок звучит как бензопила, пытающаяся спариться с измельчителем мусора. По крайней мере, это отвечает на один вопрос: он пережил ночь, не убив Азраэля и не убив себя и Рыцаря.

Я начинаю привязываться к этому переросшему ублюдку.

Не к Гео.

— Доброе утро, — настороженно говорю я, стараясь держать голову повернутой так, чтобы она не могла видеть мой изуродованный глаз. Или его отсутствие.

Она опирается на подушки, шелковые простыни собрались на талии, на ней только одна из рубашек Ворона, в которой она тонет, даже несмотря на щедрую полноту груди и пышные изгибы. Ее волосы — спутанное серебряное месиво, а на шее все еще виднеются бледные красные пятна — там, где Ворон проявил немного энтузиазма прошлой ночью.

Она выглядит как грех, завернутый в невинность.

И она улыбается.

Не той острой, режущей улыбкой, которую использует как оружие. Эта другая. Игривая. Почти… озорная.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я; подозрение ползет по позвоночнику.

— Ничего, — отвечает она, слишком невинно.

Мои глаза сужаются.

— Козима.

— Что? — она моргает, глядя на меня широко раскрытыми, бесхитростными глазами, и я понимаю, что влип. — Я просто лежу здесь. Никого не трогаю.

— Чушь собачья, — я делаю шаг ближе, пытаясь прочитать ее. Понять, в какую игру она играет. — У тебя такой вид.

— Какой вид?

— Тот самый, который говорит, что ты вот-вот спровоцируешь международный инцидент. Снова.

Она смеется; звук яркий и искренний, и он делает что-то с моими внутренностями, что я не хочу анализировать.

— У тебя паранойя, Нико.

Мое сердце запинается от этого прозвища.

— Я реалист, — парирую я, приходя в себя, и направляюсь к комоду, где оставил свой глаз. — Разница есть.

Я тщательно придерживаю волосы, когда тянусь к маленькой деревянной коробочке в ящике, уже планируя, как вставить протез так, чтобы она не заметила. Открываю крышку и…

Пусто.

Коробочка, блядь, пуста.

Лед заливает мои вены. Я смотрю на бархатную внутренность, где должен быть мой глаз, мой мозг отказывается обрабатывать то, что я вижу. Затем медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Козиму.

Она рассматривает свои заостренные ногти с притворной небрежностью, но я вижу улыбку, подергивающую ее губы.

— Что, черт возьми, ты с ним сделала?

Она поднимает взгляд, невинно моргая.

— С чем?

— С моим глазом, Козима, — я делаю шаг к кровати. — Где он?

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — говорит она, но ее улыбка становится шире.

Рычание нарастает в моей груди, но мне трудно злиться хотя бы вполовину от того, как следовало бы.

— Козима.

— Николай, — идеально передразнивает она мой тон.

Мы долго сверлим друг друга взглядами. Она наслаждается этим. Маленькой психопатке на самом деле нравится мучить меня.

— Отдай, — цежу я сквозь зубы, протягивая руку. — Сейчас.

— Я бы отдала, — говорит она, откидываясь на подушки, — но я правда не знаю, где он.

Ложь настолько вопиющая, что я почти смеюсь. Почти.

— Ты ужасная лгунья.

— Разве? — она склоняет голову, изучая меня. — Или я просто решаю не говорить тебе правду? Разница есть.

Туше, ты манипулятивная маленькая чертовка.

— Ладно, — огрызаюсь я, скрещивая руки. — Чего ты хочешь?

Ее улыбка становится зловещей.

— Я скажу тебе, где он. Но сначала ты должен сыграть в игру.

— В игру, — я ровно повторяю слова, уже сожалея обо всем этом разговоре.

— Угу, — она кивает, выглядя слишком уж довольной собой. — Я буду говорить, теплее или холоднее, пока ты его ищешь.

Я смотрю на нее, пытаясь решить, серьезно ли она. Выражение ее лица говорит о том, что абсолютно.

Это безумие. Полная трата времени, когда нам нужно идти на осмотр, когда есть около тысячи более важных дел, которыми мы должны заниматься.

Но она смотрит на меня этими фиолетовыми глазами, и в них есть что-то, чего я раньше не видел. Что-то светлое.

Словно ей на самом деле весело.

Она не играет роль, не выживает, не сражается. Просто… наслаждается собой.

Я вздыхаю.

— Ты наслаждаешься этим, — обвиняю я.

— Безмерно, — подтверждает она, даже не пытаясь скрыть этого.

Я громко вздыхаю.

— Ладно. Но когда я его найду, будут последствия.

— О-о, — мурлычет она, слегка извиваясь. — Я в ужасе.

К черту.

Я начинаю с очевидных мест. Тумбочка.

— Теплее или холоднее?

— Холодно, — говорит она, снова разглядывая ногти.

Комод.

— А сейчас?

— Морозно.

Я проверяю ванную, шкаф, под кроватью. Каждый раз она объявляет, что стало холоднее, и ее веселье растет с каждой неудачной попыткой.

— Это смешно, блядь, — бормочу я, проводя рукой по волосам и оглядывая комнату.

— Ты сам согласился играть, — указывает она.

Справедливо.

Я возвращаюсь к центру комнаты, и она слегка оживляется.

— Теплее.

Интересно.

Я делаю шаг к кровати.

— Теплее?

— Теплее, — подтверждает она, и теперь в ее голосе появляется запинка.

Еще шаг.

— А сейчас?

— Становится жарко, — бормочет она, и то, как она это говорит, заставляет мой член дернуться, несмотря на абсурдность ситуации.

Теперь я стою у изножья кровати, и она наблюдает за мной полуприкрытыми глазами; ее язычок мелькает, облизывая губы.

— Еще теплее? — спрашиваю я, хотя у меня уже начинают появляться подозрения о том, к чему все идет.

— Так тепло, — выдыхает она.

Я забираюсь на кровать, ползя к ней, и ее улыбка становится абсолютно дикой.

— Жарче, — говорит она, когда я приближаюсь. — Жарче. Горячо.

Я останавливаюсь, когда нависаю над ней; руки упираются по обе стороны от ее головы, волосы все еще падают на мой отсутствующий глаз. Она раскраснелась, зрачки расширены, и я чувствую запах ее возбуждения, смешивающийся с остаточным запахом секса с прошлой ночи. Может быть, она все-таки не видит, что под моими волосами.

— Ты, блядь, серьезно? — спрашиваю я; до меня начинает доходить.

Она только ухмыляется, позволяя бедрам призывно раскрыться.

— Ты такой горячий, Николай.

Я смотрю на нее, разрываясь между недоверием и неохотным восхищением, когда полностью осознаю, что она сделала.

— Ты спрятала мой гребаный глаз в своей киске.

— Разве? — она невинно моргает, глядя на меня. — Полагаю, тебе придется проверить, чтобы убедиться.

— Ты безумна.

— А ты теряешь время, — парирует она, стягивая с себя рубашку Ворона через голову. Под ней она голая; мягкие изгибы и бледная кожа покрыты тускнеющими синяками от наших шарящих пальцев и жадных ртов. — Часики тикают, Николай.

Мой мозг на секунду замыкает, разрываясь между возмущением и возбуждением.

Эта женщина.

Эта гребаная женщина.

— Ты извращенная маленькая психопатка, — рычу я, но уже двигаюсь, устраиваясь между ее бедер.

Она раздвигает ноги шире для меня, бесстыжая, и я вижу, что она уже мокрая. То ли от предвкушения, то ли это остатки смазки с прошлой ночи — не знаю и мне плевать.

Я наклоняюсь, проводя языком по ее щелочке одним длинным движением. Она ахает, ее бедра отрываются от кровати, и мне приходится удерживать ее одной рукой, распластанной на ее низу живота.

— Не дергайся, — приказываю я, и она скулит.

Я вылизываю ее снова, на этот раз медленнее, наслаждаясь ее вкусом. Мой язык находит ее клитор, обводя его с давлением, которого как раз хватает, чтобы заставить ее застонать.

Как только она начинает мяукать, я вставляю в нее два пальца, и, конечно же…

Вот оно.

Я чувствую гладкую, твердую поверхность моего стеклянного глаза, спрятанного глубоко внутри нее. Ощущение заставляет ее вскрикнуть; ее внутренние стенки сжимаются вокруг моих пальцев.

— Нашел, — бормочу я ей в бедро, но не вытаскиваю его. Пока нет.

Вместо этого я сгибаю пальцы, используя глаз, чтобы надавить на ту точку внутри нее, которая заставляет ее видеть звезды. Она пронзительно стонет, ее руки взлетают к моим волосам, и я чувствую дикое удовлетворение от того, что довел ее до такого состояния.

— Николай, — выдыхает она; ее бедра дрожат вокруг моей головы. — Ох, блядь…

Я добавляю язык, вылизывая ее клитор, пока трахаю ее пальцами с моим собственным, проклятым богами протезом глаза. Это самое безумное дерьмо, которое я когда-либо делал, и все же наблюдать, как она распадается на части, стоит каждой секунды этого абсолютного абсурда.

Ее оргазм бьет сильно, пизда сжимается вокруг моих пальцев, когда она кончает с резким вскриком. Я провожу ее через это, вытягивая каждый отголосок, пока она не обмякает, тяжело дыша.

Только тогда я осторожно извлекаю пальцы — и свой глаз.

Я держу его между пальцами; стеклянная сфера, покрытая ее смазкой, ловит утренний свет.

— Знаешь, — говорю я будничным тоном, — вообще-то его нужно хранить в гребаном футляре.

Она все еще переводит дыхание, раскрасневшаяся, удовлетворенная и выглядящая слишком уж довольной собой.

— А где в этом веселье?

Я прячу стеклянный глаз в карман.

— Я отомщу за это, — предупреждаю я, но без всякого запала.

Она тянется вверх, берет мое лицо в ладони и притягивает для поцелуя. Ее большой палец убирает волосы с моей пустой глазницы; гладкая кожа скользит по грубой рубцовой ткани, но я вздрагиваю сильнее, чем она. На самом деле, каким-то образом, она вообще не вздрагивает.

— Вот ты где, — шепчет она, целуя покрытую шрамами кожу.

В ответ я практически сворачиваюсь внутрь себя и зарываюсь лицом ей в шею, чтобы подавить странную волну тревоги, к которой я, блядь, не привык. Вообще.

— Ты сумасшедшая, — бормочу я ей в волосы; мои губы едва касаются ее мягкой кожи. — И я отомщу.

— Я могу загладить свою вину, — мурлычет она, ее рука скользит вниз по моей груди к поясу штанов.

Мой член уже твердый, натягивает ткань, и обещание в ее голосе делает только хуже. Я уже собираюсь сказать «к черту остальных», которые, вероятно, все еще ждут снаружи, «к черту все», и наконец погрузиться в нее, когда…

Дверь с грохотом распахивается.

Я начинаю двигаться раньше, чем включается сознание, хватая пистолет из кобуры на полу, где я оставил штаны прошлой ночью, и целясь в источник угрозы. Мой палец на спусковом крючке, направлен на того, кто только что прервал нас, так как единственный человек, кроме Козимы, которого я хоть немного не хочу убивать, знает, что нельзя просто так вламываться. А затем я понимаю, кто это.

Гео.

Стоит в дверях со скрещенными руками, приподняв одну бровь, и выглядит слишком уж веселым для того, кому в лицо направлен пистолет.

— Мне следовало вышибить тебе мозги давным-давно, — рычу я, не опуская оружие.

— Да-да, — грубо говорит он, отмахиваясь от меня, явно совершенно не обеспокоенный угрозой. — Ты уже пытался, помнишь? В прошлый раз вышло не очень.

— Бог троицу любит.

— И только-то? — он просто ухмыляется, прислонившись к дверному косяку. — Нам пора.

Я неохотно опускаю пистолет, откладывая его в сторону.

— Куда пора? — многозначительно спрашивает Козима, хотя я знаю, что она знает.

— На этот, эм… — он замолкает, его взгляд метнулся к Козиме, которая натянула простыню, чтобы прикрыться. В его выражении лица сквозит неуверенность, что случается достаточно редко, чтобы вызывать беспокойство. — На эту… штуку.

Осмотр.

Причина, по которой мы все ходим на цыпочках, словно обезвреживаем бомбу. С таким же успехом так оно и есть.

— Она знает, — бормочу я, тянясь за штанами.

Глаз Гео слегка расширяется.

— Что именно она знает?

Козима садится, простыня падает ей на талию абсолютно преднамеренным образом. И я, и Гео замираем, пялясь как идиоты. Она закатывает свои фиолетовые глаза.

— Не так много, как хотелось бы, — сухо говорит она. — Но я знаю, что вы все что-то от меня скрываете. Что-то, что могло бы убить меня, если бы вы мне рассказали. И я знаю, что это связано с тем осмотром, на который вы меня тащите, — она делает паузу, ее взгляд становится острее. — И по какой-то гребаной причине я мирюсь с этим, но в будущем вы могли бы оставить таинственную чушь Азраэлю. Он в этом эксперт.

Гео на самом деле посмеивается, часть напряжения уходит из его плеч.

— Справедливо. — он прочищает горло, выглядя почти… извиняющимся? На нем это смотрится чертовски странно. — Будь готова через десять минут. Мы будем ждать снаружи.

Он уходит, закрывая за собой дверь с большей осторожностью, чем я ожидал.

Я поворачиваюсь к Козиме, которая уже выбирается из постели и направляется к шкафу, где слуги вчера вечером оставили свежую одежду. Мне тоже следует одеться, но я застыл, наблюдая, как она двигается по комнате с этой неосознанной грацией.

Она нам доверяет.

Несмотря ни на что — ложь Азраэля, секреты, тот факт, что мы собираемся позволить врачам копаться в ее голове, не сказав ей предварительно зачем — она решает нам доверять.

Тяжесть этого доверия тяжким грузом ложится мне на плечи.

— Нико? — ее голос возвращает меня к реальности. Она стоит у шкафа, в чем мать родила, и держит два платья. — Какое?

Я моргаю, пытаясь сосредоточиться на вопросе, а не на том, как утренний свет заставляет ее кожу светиться.

— Синее.

Она кивает, откладывая второе и надевая платье. Оно простое по сравнению с вычурными нарядами вчерашнего дня, просто мягкий синий шелк, который облегает ее изгибы и доходит до середины бедра. Практично. Легко двигаться, если все пойдет по пизде.

Что, зная нашу удачу, вероятно, и произойдет.

Я заставляю себя двигаться, натягивая штаны и застегивая их. Затем рубашка, и я уже тянусь за ботинками, когда вспоминаю.

Мой глаз.

Я быстро промываю его в раковине. Стекло прохладное и знакомое в моей ладони, когда я вставляю его обратно в пустую глазницу, поправляя, пока оно не сядет правильно. Облегчение приходит мгновенно, словно я надел броню.

Когда я оборачиваюсь, Козима наблюдает за мной в зеркало.

Наши глаза встречаются в отражении, и между нами что-то проскальзывает. Понимание, может быть. Или признание масок, которые мы оба носим.

— Готова? — спрашиваю я, сохраняя голос нейтральным.

Она кивает, приглаживая платье.

— Да. Давай просто покончим с этим.

В ее голосе звучит нервозность, тщательно скрытая, но она есть. У меня чешутся руки потянуться к ней, предложить хоть какое-то утешение, но я не знаю как. Не знаю, захочет ли она этого от меня. Не знаю, изменила ли прошлая ночь что-нибудь с ее стороны, даже если она укрепила то, что я знал с того момента, как встретил ее.

Я принадлежу ей.

Все, что я построил, все, за что сражался, все, что я есть — ее, и я убью каждого ублюдка на этом проклятом богами голубом шарике, прежде чем позволю кому-либо забрать ее у меня.

Мы выходим в гостиную вместе, и Рыцарь уже там. Нависает. Молчаливый. Эти горящие синие глаза следят за нами из-за серебряной маски.

Я вижу: он точно знает, что произошло прошлой ночью.

Мы втроем. Вместе.

И он не нападает, что я предпочитаю расценивать как неохотное одобрение. Или, по крайней мере, терпимость. В его случае трудно заметить разницу, хотя в последнее время его стало немного легче читать и предсказывать.

Гео тоже там, прислонившись к стене со скрещенными руками. Его взгляд скользит между мной и Козимой, и я практически вижу, как в его голове формируется вопрос, когда она подходит к Рыцарю, говоря достаточно тихо, чтобы я не мог разобрать слова, поправляя его маску и волосы вокруг ремешков. Его голова слегка наклоняется, и она целует кончик его носа. Ну, то есть, нос маски.

— Что именно ты ей сказал? — тихо спрашивает меня Гео.

Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть более непринужденно, чем чувствую.

— Что ей нужен осмотр. Что я не могу сказать почему. Что ей нужно доверять нам.

Глаз Гео слегка расширяется.

— И это сработало?

— Я был удивлен не меньше твоего.

Он открывает рот, словно собираясь сказать что-то еще, но затем замирает. Его ноздри слегка раздуваются, втягивая воздух, и я вижу, как понимание озаряет его покрытое шрамами лицо.

Блядь.

Он чувствует на мне запах Ворона.

Несмотря на душ, несмотря на мыло, пар и мочалку, на моей коже осталось достаточно запаха Ворона, чтобы другой альфа мог его уловить. Медово-сладкий запах, присущий только ему, смешанный с моим собственным запахом крови и стали и лунным светом Козимы.

Челюсти Гео сжимаются, и в его единственном глазу мелькает что-то, опасно близкое к ревности.

Прежде чем он успевает что-либо сказать — прежде чем это превратится в очередное соревнование по измерению членов или драку Козима открывает дверь, ведущую наружу.

— Мы идем или нет?

Она нервничает. Я вижу это по тому, как сплетаются ее руки, по легкой дрожи в пальцах, которую она пытается скрыть.

Гео тоже это видит. Его выражение лица смягчается так, как я никогда раньше не видел, вся эта грубая враждебность тает, превращаясь во что-то почти нежное.

— Эй, — говорит он, подходя к ней. — Ты будешь в надежных руках. О тебе позаботятся лучшие врачи Сурхииры, — он делает паузу, взглянув на меня и Рыцаря. — И мы не оставим тебя ни на секунду.

Она кивает, но ее горло дергается, когда она сглатывает.

— Я знаю.

Она расправляет спину и поднимает подбородок, и вот так просто уязвимость прячется за той маской, достойной королевы.

— Пойдем, — говорит она, заставляя свой голос звучать бодро, но эта бодрость не достигает ее глаз. — Давай просто покончим с этим.

Она направляется к двери, но останавливается, чтобы взглянуть на Рыцаря.

— Ты поел? — тихо спрашивает она.

Рычание Рыцаря низкое, рокочущее. Утвердительное.

Что, черт возьми, он ел, интересно?

Хочу ли я вообще это знать?

Я наблюдаю за их взаимодействием, очарованный вопреки самому себе. У них свой собственный язык, у этих двоих. Способ общения, который выходит за рамки слов, за рамки барьеров, держащих всех нас на расстоянии вытянутой руки.

— Хорошо, — бормочет Козима, поглаживая филигрань, выгравированную на щеке его маски, словно гладит гигантского кота. — Надеюсь, после этого ты почистил зубы чистой хлоркой.

Голова Рыцаря слегка наклоняется, его горящие синие глаза сужаются в том, что на самом деле может быть хмурым взглядом. Я впервые вижу у него выражение лица, отличное от полной пустоты. Даже скрытый за бесстрастными чертами маски, он каким-то образом умудряется выглядеть растерянным.

— Она саркастична, здоровяк, — говорит Гео, подходя и хлопая Рыцаря по металлическому плечу. Звук эхом разносится по комнате, и взгляд Рыцаря резко переводится на него, хотя голова не отворачивается от Козимы; зрачки расширяются, а затем сужаются до точек.

На мгновение мне кажется, что он может оскорбиться и оторвать Гео руку. Но вместо этого он просто фыркает. Почти как смешок.

Дерьмо. Козима была права.

Прогресс.

Козима тянется вверх, оставляя последний поцелуй на маске Рыцаря там, где должна быть его щека, затем поворачивается к двери.

— Ладно. Пойдем, пока я не струсила.

Мы выстраиваемся вокруг нее без всяких обсуждений. Рыцарь идет впереди, его массивная фигура расчищает путь. Гео идет слева от нее, я беру на себя правую сторону, и мы движемся по коридорам дворца, как военный эскорт.

Полагаю, в каком-то смысле мы им и являемся.

Слуги, мимо которых мы проходим, обходят нас стороной; их глаза расширяются при виде Рыцаря. Шепотки следуют за нами, но я отключаюсь от них. Все, что имеет значение, — это доставить Козиму в медицинское крыло и убедиться, что то, что там произойдет, не сломает ее.

Путь кажется длиннее, чем должен быть. Каждый шаг приближает нас к ответам, которых мы, возможно, не хотим. Ближе к правдам, которые могут все разрушить. Сегодня — первый шаг к освобождению Козимы от власти ее отца над ней.

Я просто надеюсь, что он, блядь, правильный.

Мой разум постоянно возвращается к тому, что сказал Азраэль. Чип в ее мозгу. Рубильник смерти.

От этой мысли в животе разгорается ярость.

Я делал ужасные вещи в своей жизни. Убил бесчисленное количество людей, которые этого заслуживали, и многих, кто, вероятно, нет. Перевозил оружие, которое оказывалось в руках полевых командиров и тиранов. Построил империю на крови и хаосе.

Но я никогда не причинял вреда невинным. Не говоря уже о том, чтобы превратить невинного в гребаную марионетку. Монстр, который способен на такое…

Артур Мейбрехт должен умереть.

Медленно. Мучительно.

И я хочу быть тем, кто будет держать нож.