Израненные альфы

Глава 40

КОЗИМА

Я стою у окна, глядя на сады внизу, где Азраэль пытался похитить меня менее двух часов назад. Фонтан, в который Рыцарь впечатал его, все еще треснут, вода собирается вокруг разбитого камня, как кровь. Слуги уже работают над уборкой беспорядка, их белые одежды призрачно скользят сквозь зелень.

«Все, что я делал… все, что я буду делать до последнего вздоха… это для тебя, Козима».

Слова Азраэля эхом отдаются в моем черепе, отказываясь замолкать.

Я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, пытаясь найти какой-то якорь в ощущении холода, прокусывающего кожу. Но этого недостаточно, чтобы заглушить хаос в моей голове.

Он выглядел таким искренним, когда говорил это.

Словно он действительно верил в свою собственную чушь.

Может быть, так и есть.

Это может быть еще хуже.

Я потратила месяцы, пытаясь убедить себя, что ненавижу его. Что бы ни было между нами, оно умерло в тот момент, когда он оставил меня. Но увидеть его снова, услышать его голос, уловить этот запах солнечного света, который когда-то означал безопасность…

Блядь.

Я не забыла его, не так ли?

Но я ему и не доверяю, так в каком положении мы оказались? Как любила говорить моя мать, от альфы, которому нельзя доверять, толку как от козла молока. На вриссийском это звучит немного элегантнее, но суть та же.

Дверь за моей спиной открывается без предупреждения. Я не оборачиваюсь, слишком погруженная в собственные мысли, чтобы заботиться о том, кто это. Вероятно, слуга пришел проверить бракованную омегу, которая все послеобеденное время провоцировала международные инциденты.

— Думал, ты отдыхаешь.

Голос Николая заставляет меня подпрыгнуть, рука взлетает к груди. Я разворачиваюсь и вижу, как он прислонился к дверному косяку, а Ворон и Гео стоят по бокам. Они выглядят так, словно прошли через войну. Через которую, полагаю, мы все и прошли, если вдаваться в технические подробности.

Рубашка Николая порвана и испачкана кровью, красные очки слегка съехали на покрытом шрамами лице. Золотые волосы Ворона растрепаны, нос все еще распухший и в синяках. Гео хромает сильнее прежнего, его повязка на глазу слегка перекошена.

Они выглядят как месиво.

И они здесь.

— Мне не сиделось на месте, — говорю я, что является преуменьшением гребаного века.

Взгляд Ворона смягчается от беспокойства, когда он подходит ближе.

— Понятно, богиня. Денек выдался еще тот.

— Это один из способов описать его, — бормочу я, отворачиваясь к окну. Слуги уже частично восстановили фонтан, запечатывая новый камень каким-то светом на палке. Они определенно эффективны. Как и все остальное в этой безупречной тюрьме-дворце. — Где Рыцарь?

— Берет первую смену присмотра за Аз-мудаком, — говорит Гео, и в его голосе что-то есть. Осторожность. Словно он взвешивает каждое слово, прежде чем оно сорвется с его губ.

Я мгновенно ощетиниваюсь.

— Первую смену?

— Мы меняемся, — объясняет Николай, отталкиваясь от косяка, чтобы подойти ближе. — Убеждаемся, что твой бывший не выкинет какую-нибудь глупость, пока мы все спим.

То, как небрежно он говорит «твой бывший», заставляет мой желудок скручиваться в узлы. Так вот кто теперь Азраэль? Мой бывший? Это слово кажется неправильным. Слишком простым для того, что за пиздец у нас был. Есть. Был?

Блядь, я уже даже не знаю.

— Это… заботливо, — выдавливаю я, хотя мой разум кипит. Они ведут себя странно. Все трое. Слишком осторожно, словно ходят на цыпочках вокруг бомбы, которая может взорваться в любую секунду.

Полагаю, я не могу их винить после инцидента в поезде, а затем всей этой истории с накачиванием наркотиками и похищением членов королевской семьи, но это все равно бесит до усрачки.

Но есть что-то еще. Что-то, чего они не говорят. Я не прожила всю свою жизнь до этого как прославленная птичка в клетке, не научившись понимать, когда альфа что-то от меня скрывает. Особенно мои альфы, и если я и получила какую-то ясность из этого маленького паломничества, так это то, что именно ими эти идиоты и являются.

Я изучаю их внимательнее, отмечая то, как Гео не совсем встречается со мной взглядом. То, как пальцы Ворона постукивают по бедру — нервная привычка, которая, как он думает, не совсем очевидна. То, как ходят желваки Николая, словно он пережевывает слова, которые не может выплюнуть.

Они что-то от меня скрывают.

Конечно, скрывают. Они альфы. Скрывать дерьмо от омег практически вшито в их ДНК, прямо рядом с желанием метить территорию и начинать драки из-за пустяков.

И я уверена, что Азраэль, коронованный король пускания пыли в глаза, имеет к этому какое-то отношение, даже если я пока не уверена, какое именно.

Гео грубо прочищает горло.

— Как ты себя чувствуешь?

Вопрос застает меня врасплох.

— Я в порядке, — говорю я автоматически.

Его единственный видимый глаз сужается.

— Чушь собачья.

Я приподнимаю бровь.

— Прошу прощения?

— Ты меня слышала, — он хромает ближе. Я вижу, что с каждым шагом он пытается и не может скрыть боль. Он все еще явно отказывается носить фиксатор, о котором говорили сурхирские медики. Упрямый ублюдок. — У тебя был полномасштабный эпизод диссоциации в движущемся поезде с пистолетом в руке, а затем твой бывший пытался похитить тебя. Это не «в порядке» ни по какому определению.

Жар и легкое раздражение покалывают шею.

— Мне не нужно, чтобы ты меня психоанализировал.

— Не психоанализирую, — парирует он грубым тоном, останавливаясь достаточно близко, чтобы мне пришлось запрокинуть голову, чтобы поддерживать зрительный контакт с огромным альфой. — Просто называю чушь чушью, когда ее слышу.

Мы сверлим друг друга взглядами целую вечность. Я уже собираюсь сказать ему, куда именно он может засунуть свою заботу, когда он делает последнюю вещь, которую я от него ожидала.

Гео тянется, чтобы заправить прядь волос мне за ухо; его грубые пальцы нежно касаются моей щеки.

Мое горло сжимается так сильно, что становится больно.

— Я пойду отсюда и составлю компанию Рыцарю, — тихо говорит он, опуская руку. — Убежусь, что он на самом деле не съест Азраэля. Веди себя хорошо.

Смена тона настолько резкая, что у меня чуть шея не хрустнула. Я моргаю, пытаясь переварить внезапное отступление от уязвимости обратно к грубой практичности.

— Пока ты там, — слышу я собственный голос, — посмотри, не найдешь ли для Рыцаря альф с менее жестким мясом, чтобы он съел их вместо него.

Губы Гео дергаются в чем-то похожем на веселье.

— Даже в таком шикарном месте, как Сурхиира, должно валяться несколько мудаков.

Он хромает к двери, и я смотрю ему вслед со странной ноющей болью в сердце. Как только он уходит, тишина кажется более тяжелой.

Я поворачиваюсь и обнаруживаю, что Николай и Ворон оба смотрят на меня с одинаковым выражением беспокойства, которое они оба, кажется, думают, что скрывают.

— Что? — требую я, скрещивая руки в защитном жесте.

— Ничего, — слишком быстро говорит Ворон; его серебряный язык внезапно завязался узлом.

Подозрительно.

Очень, блядь, подозрительно.

До меня доходит, что обычно все мои тревожные звоночки трезвонили бы, красные флажки выскакивали бы, как попкорн, но этого не происходит. Что бы ни скрывали от меня эти альфы, я уверена, что в их черепах из нержавеющей стали засела мысль, что они на самом деле защищают меня.

Раздражающе, но не пугающе.

Хм.

Я вздыхаю, внезапно почувствовав себя истощенной до мозга костей. Адреналин, который держал меня на ногах, резко падает, оставляя после себя лишь глубокую усталость.

— Я иду спать.

Я иду к спальне, ожидая, что они уйдут. Вернутся туда, где они остановились в этом массивном люксе. Но они не двигаются. Они просто стоят там, наблюдая за мной этими осторожными глазами.

Ага. Эти трое скрывают от меня что-то настолько большое, что все они согласны это скрывать, что является гребаным чудом, учитывая, что они едва могут договориться, что съесть на завтрак.

Соблазнение всегда было моим самым надежным инструментом для того, чтобы вытягивать правду из альф. Они отвлекаются, ослабляют бдительность, говорят то, чего не следовало бы, когда кровь приливает к их членам, а не к мозгам.

Это срабатывало на всех: от деловых партнеров Монти до членов Совета и…

Стоп.

Я запихиваю воспоминания подальше, прежде чем они успевают всплыть на поверхность. Не сейчас. Не тогда, когда мне нужно быть здесь, сосредоточенной, контролирующей ситуацию. И в кои-то веки я буду использовать свои навыки соблазнения на альфах, от которых у меня мурашки по коже, а не отвращение.

Даже если они гиперопекающие идиоты.

Я останавливаюсь в дверях и оборачиваюсь, позволяя взгляду скользнуть по ним обоим с очевидным намерением.

— Мальчики, вы идете?

Глаза Ворона слегка расширяются, а Николай полностью замирает. Словно я только что предложила им ловушку, а не пригласила в постель.

— Козима… — начинает Николай; его голос грубый.

— Мне не помешало бы отвлечься, — говорю я, позволяя шелковому халату слегка соскользнуть с одного плеча. — Если только вы не предпочитаете, чтобы я провела ночь, думая об Азраэле?

Николай начинает двигаться первым, преодолевая расстояние между нами с той хищной грацией, от которой у меня учащается пульс.

— Какого рода отвлечение ты имела в виду?

Его голос — чистый грех, грубый, темный и обещающий вещи, от которых жар собирается внизу живота.

Ворон следует за ним, медленнее, более нерешительно. Это… необычно. Но в его глазах есть что-то уязвимое, чего там не было раньше. Словно он боится, что это ловушка.

Умный мальчик.

— Такого, которое заставит меня забыть, — говорю я, что не совсем ложь. Я действительно хочу забыть. Хочу перестать думать об Азраэле и о том, как мое сердце все еще, блядь, болит, когда я вижу его дурацкое лицо.

Я пячусь в спальню, позволяя им следовать за мной. Пространство непристойно роскошное, обставленное шелковыми драпировками и резной деревянной мебелью. Массивная кровать доминирует в комнате; на ней легко поместятся пять человек, и она так и просится стать гнездом.

И хорошо, учитывая, что Рыцарь, вероятно, захочет присоединиться к нам позже. И он займет по крайней мере половину кровати. Николай и Ворон высокие, даже для альф, но не такие огромные, как Рыцарь и Гео.

О. Я определенно думаю и о Гео тоже.

Особенно после… чем бы, черт возьми, это ни было.

Когда я начала так думать? Планировать на них всех, словно для меня нормально иметь четырех альф в своей постели? Задаваться вопросом, каково было бы на самом деле пройти через течку, окруженной альфами, которым я доверяю заботиться обо мне и относиться ко мне как к личности, а не как к игрушке для секса или объекту для обмена на услуги?

Даже когда появился Азраэль и положил конец издевательствам Монти, таблетки не давали мне войти в течку. Каждый раз, когда мы занимались любовью, это был момент, украденный у наших общих тюремщиков, даже если его поводок был длиннее моего…

— Козима.

Голос Николая возвращает меня в настоящее. Теперь он ближе, достаточно близко, чтобы я могла чувствовать жар его тела. Альфы как живые печи. Его рука поднимается, чтобы обхватить мою челюсть, наклоняя мое лицо к своему.

— Куда ты только что ушла? — тихо спрашивает он.

Забота в его голосе не идет ни в какое сравнение со страхом в глазах. Этот могущественный, беззаконный альфа боится. За меня. Словно он думает, что я снова ускользну от них, как это было в поезде.

— Никуда, — лгу я, встречаясь с ним взглядом. — Я здесь.

Его большой палец скользит по моей скуле; прикосновение нежное, несмотря на насилие, на которое, как я знаю, способны эти руки.

— Ты уверена в этом?

Я больше ни в чем не уверена. Но это… кажется правильным. Я киваю, поднимаясь на носочки, чтобы попытаться сократить расстояние между нами. Его губы встречаются с моими на полпути, и поцелуй совсем не такой, как я ожидала. Он не грубый, не требовательный и не заявляющий права.

Он почти… нежный.

Блядь.

Как я должна соблазнять его в коварных целях, когда он заставляет меня хотеть делать это по совершенно реальным причинам? Я отстраняюсь, затаив дыхание и чувствуя себя более выбитой из колеи, чем раньше. Николай смотрит на меня этими разными глазами, и в его выражении лица есть что-то, от чего мои тщательно выстроенные стены кажутся тонкими как бумага.

— Ты напряжена, — шепчет Ворон у меня за спиной; его руки ложатся мне на бедра. — Позволь нам позаботиться о тебе, богиня.

Его дыхание горячо обжигает мою шею, и я дрожу. Они делают так, что отвлечься становится слишком легко. Мне нужно вернуть себе инициативу.

Сейчас.

Я отступаю от них обоих, позволяя халату полностью соскользнуть с плеч и собраться лужей у моих ног. Ночная рубашка под ним достаточно прозрачна, чтобы быть бессмысленной, не оставляя абсолютно ничего для воображения. Я наблюдаю за их реакцией: как расширяется зрачок Николая, как перехватывает дыхание у Ворона.

Хорошо.

Так-то лучше.

Я иду к кровати, устраиваясь на краю и скрещивая ноги. Ночная рубашка задирается на бедрах, но я не утруждаю себя тем, чтобы поправить ее. Пусть смотрят. Пусть хотят.

Николай движется ко мне, как человек в трансе, но я останавливаю его, уперев ногу ему в грудь. Он замирает, его глаза расширяются, когда он смотрит вниз, следуя взглядом по линии моей ноги туда, где ночная рубашка задралась полностью.

Я без белья.

— Блядь, — выдыхает он; его руки поднимаются и обхватывают мою лодыжку. Прикосновение благоговейное, почти поклоняющееся, и от него по моему телу пробегает жар.

Я откидываюсь на локти, позволяя ногам раздвинуться шире.

— Вообще-то, я в настроении для другого рода отвлечения.

Мой взгляд смещается к Ворону, который полностью замер. Его щеки раскраснелись, и я вижу момент, когда в этих голубых глазах вспыхивает понимание.

Он знает, о чем я прошу.

На что я хочу посмотреть.

— Ты, должно быть, шутишь, — бормочет Николай, но его голос звучит напряженно. Его рука все еще сжимает мою лодыжку; большой палец поглаживает чувствительную кожу так, что у меня поджимаются пальцы на ногах.

— Я знаю, что вы уже трахались раньше, — говорю я, сохраняя тон легким, несмотря на то, как колотится мое сердце. — Что значит еще один раз? Ради старых времен?

Наступившая тишина наэлектризована. Хватка Николая на моей лодыжке немного усиливается, а Ворон издает тихий, нервный звук.

— Козима… — голос Николая грубый, предупреждающий. — Ты не понимаешь, о чем просишь.

— Разве? — я выдергиваю ногу из его хватки и сажусь, проводя руками по его бедрам к очевидной выпуклости, натягивающей ткань штанов. — Думаю, я выражаюсь вполне ясно.

Он со свистом втягивает воздух сквозь зубы, когда я поглаживаю его через ткань, в полной мере наслаждаясь тем, как его толстый член подергивается от моего прикосновения.

— И что именно это означает?

Я поддерживаю зрительный контакт, расстегивая пуговицу его штанов, затем молнию. Его член вырывается на свободу, толстый и уже выделяющий смазку на кончике. Я подаюсь вперед, проводя языком по нижней стороне от узла до головки, пробуя на вкус соль и этот мускус альфы, пропитанный его запахом. Запах, от которого моя киска сжимается вхолостую, в отличие от отвращения, которое я испытываю почти ко всем остальным альфам на этой планете.

Он стонет; его рука зарывается в мои волосы. Не тянет, просто держит. Словно ему нужен якорь.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом, позволяя губам скользнуть по чувствительной головке его члена, пока я говорю.

— Я хочу, чтобы ты трахнул Ворона.

Его взгляд стекленеет, зрачок расширяется так сильно, что серого почти не остается.

— Козима…

— Пока Ворон внутри меня, — заканчиваю я, обводя языком головку, прежде чем взять его глубже.

— Блядь, — выдыхает Ворон с другого конца комнаты, и когда я смотрю на него, он пялится на нас так, словно изо всех сил пытается не начать трогать себя.

Рука Николая сжимается в моих волосах, не то чтобы больно, но достаточно твердо, чтобы кожа на голове заколола.

— Ты когда-нибудь впустишь меня в себя? — спрашивает он сквозь стиснутые зубы.

Я выпускаю его член с влажным чмоканьем, ухмыляясь ему.

— Может быть. Если докажешь, что можешь быть нежным.

Это вызов. Тест. И мы оба это знаем.

В его глазах вспыхивает что-то темное и голодное, но он не спорит. Вместо этого он обращает эту интенсивность на Ворона, который все еще застыл у двери, как прекрасная статуя.

— Иди сюда, — приказывает Николай, и его голос падает до того властного тона, от которого у меня сводит бедра. Не лай, но по-своему не менее убедительный.

Ворон двигается так, словно его тянут за невидимые нити, пересекая комнату в три быстрых шага. Его запах обостряется от возбуждения. Мед, дождь и голод.

Николай хватает его за волосы — нежнее, чем я ожидала, но все еще крепко — и толкает на кровать. Ворон поддается охотно; его глаза расширены и потемнели от желания.

— На колени, — командует Николай, и в этом тоне нет места для споров. — Сначала вылижи ее.

Ворон поспешно подчиняется, устраиваясь между моих ног с рвением, от которого я прикусываю губу. Всегда так жаждет угодить. Его руки дрожат, скользя вверх по моим бедрам и задирая ночную рубашку выше.

— Прекрасна, — бормочет он, почти про себя. — Ты такая, блядь, прекрасная, богиня.

А затем его рот на мне, и связные мысли становятся невозможными.

Он вылизывает меня так, словно умирает с голоду, словно я — его первая еда за несколько дней. Его язык находит мой клитор, обводя его с идеальным давлением, прежде чем скользнуть ниже, чтобы попробовать смазку, уже покрывающую мои внутренние поверхности бедер.

— Ох, — выдыхаю я; мои руки взлетают к его волосам. Золотистые пряди как шелк между моими пальцами, пока я удерживаю его там, покачивая бедрами навстречу его лицу.

Он стонет мне в киску, и вибрация посылает искры по моему позвоночнику. Его руки сжимают мои бедра, раздвигая меня шире, и я чувствую, как он теряет себя в этом. Во мне.

Именно тогда я замечаю Николая позади него, устраивающегося на кровати с хищной сосредоточенностью. Он избавился от джинсов; член торчит гордо и толсто между его ног. В том, как он изучает нас, есть что-то почти клиническое, словно он планирует свой подход.

Затем его рука ныряет между моих ног, туда, где Ворон все еще пожирает меня; пальцы собирают смазку, которую язык другого альфы размазал повсюду. Ворон скулит, прижимаясь к моей пизде, явно понимая, что грядет.

— Расслабься, — бормочу я, поглаживая Ворона по волосам, пока покрытые смазкой пальцы Николая исчезают из виду. — Ты так хорошо справляешься. Такой хороший мальчик.

Ворон вскрикивает, приглушенно, но отчаянно. Его язык на мгновение запинается, когда пальцы Николая проникают в него, но затем он вылизывает меня с новой страстью, словно ему нужно отвлечься.

— Вот так, — рычит Николай; его свободная рука сжимает бедро Ворона. — Принимай. Хочешь трахнуть ее — должен это заслужить.

Я смотрю, как завороженная, как Николай разрабатывает его. Один палец сменяется двумя, они двигаются ножницами и растягивают. Все тело Ворона дрожит, зажатое между моими ногами и вторжением Николая.

— Блядь, — стонет он, содрогаясь. В его голосе в равной степени звучат напряжение и удовольствие, и я понимаю, что он не делал этого уже какое-то время.

Вероятно, с тех пор, как нашел меня, осознаю я.

— Смотри на меня, — командую я, и остекленевшие глаза Ворона немедленно впиваются в мои. — Расслабься и сосредоточься. Ты заставишь меня кончить, пока Николай готовит тебя для себя.

Его дыхание горячо обдает мою пизду в ответ на мои слова, а глаза затуманиваются похотью. Он удваивает усилия; язык быстро-быстро проходится по моему клитору, отчего мои бедра дрожат. Николай добавляет третий палец, и крик Ворона вибрирует сквозь меня.

— Блядь, — выдыхаю я; моя голова откидывается назад, когда удовольствие тугой спиралью скручивается в животе. — Именно так. Не останавливайся, не…

Оргазм бьет как молния, ослепительно-белый и разрушительный. Я кончаю с резким вскриком, бедра бьются о лицо Ворона, пока он вылизывает меня сквозь это, вытягивая каждый отголосок наслаждения, пока я не обмякаю, дергая его за волосы.

Когда я снова могу сфокусироваться, обе руки Николая лежат на бедрах Ворона, а другой альфа тяжело дышит, уткнувшись мне в бедро; его лицо мокрое от моей смазки и его собственной слюны.

— Хороший мальчик, — бормочу я, поглаживая его волосы. — Такой хороший для нас.

Он скулит, тычась носом мне в руку, словно изголодался по прикосновениям. И, может быть, так оно и есть. Может быть, мы все изголодались. Мы — ходячая катастрофа, крадущая эти моменты нормальности там, где можем.

— В нее, — командует Николай; его рука направляет бедра Ворона вперед. — Сейчас.

Ворону не нужно повторять дважды. Он устраивается у моего входа; толстая головка его члена тычется в меня. Его член стройнее, чем у Николая, но такой же длинный и изогнут в идеальной, легкой дуге. Его глаза находят мои, ища разрешения, хотя я его уже дала.

Я киваю, и он медленно входит, дюйм за осторожным дюймом. Растяжение идеальное, как раз на грани того, чтобы быть слишком сильным. Он заполняет меня полностью, до самого узла, и когда он полностью погружается, мы оба шумно выдыхаем.

— Не двигайся, маленькая птичка, — предупреждает Николай, и я вижу, как он устраивается позади Ворона. Прозвище, кажется, вырывается свободно, он даже не замечает этого. Как и того, что Ворон вздрагивает от него. — Пока я не скажу.

Ворон замирает, дрожа от усилия оставаться неподвижным. Я чувствую, как его член дергается внутри меня, вижу напряжение на его лице, когда он борется с желанием двигаться.

Затем Николай входит, и все тело Ворона деревенеет.

— Ах… — звук вырывается из его горла, хриплый и отчаянный.

Я тяну его вниз, захватывая его рот своим, чтобы проглотить крик. Он исступленно целует меня в ответ, это сплошные языки и зубы. Я чувствую собственный вкус на его губах, чувствую, как его тело трясет, когда Николай погружается глубже.

— Дыши, — шепчу я ему в губы, пропуская пальцы сквозь его золотые волосы. — Просто дыши.

Он пытается, но каждый вдох рваный, ломается от ощущения того, что его одновременно заполняют и что он похоронен внутри меня. Руки Николая сжимают его бедра, удерживая его на месте, когда он входит до упора.

— Блядь, — стонет Николай, его голова падает вперед и утыкается в плечо Ворона. — Забыл, какой ты тугой.

От этого признания во мне вспыхивает жар. Между ними есть история. Болезненная, свежая и незаконченная.

И я нахожусь прямо в ее центре.

— Мог бы взять побольше ее смазки, — вяло ворчит Ворон между одурманенными поцелуями.

— Переживешь, — парирует Николай, но я чувствую, как он немного выходит. Его рука скользит туда, где мы с Вороном соединены, и он погружает пальцы в мою киску, поглаживая член Ворона внутри меня.

Я вскрикиваю, когда и без того тугое растяжение усиливается, но это слишком приятно, чтобы быть болезненным. Затем он вытаскивает пальцы, предположительно покрывая свой член еще большим количеством моей смазки, и мысль о том, что он использует это, чтобы трахать Ворона, возбуждает больше, чем я могла себе представить.

Николай начинает двигаться, медленно и размеренно. Каждый толчок вгоняет Ворона глубже в меня, создавая ритм, от которого мы втроем тяжело дышим и ахаем. Я смотрю на лицо Николая поверх плеча Ворона: его выражение меняется от контролируемого к отчаянному и снова к контролируемому.

Он так, блядь, старается быть нежным.

Ради меня. Чтобы доказать, что с ним безопасно спариваться. И, полагаю, если он может трахать своего так называемого врага с такой заботой, я буду в хороших руках.

Я тянусь вверх, хватая Николая за белые волосы и притягивая его для поцелуя. Он охотно поддается; его рот встречается с моим поверх плеча Ворона. Угол неудобный, но это работает. Его язык проникает в мой рот, властно и по-собственнически, и я позволяю ему.

Ворон скулит между нами, ошеломленный ощущениями. Я разрываю поцелуй с Николаем, чтобы снова захватить рот Ворона, проглатывая его отчаянные звуки.

— Пожалуйста, — выдыхает Ворон мне в губы, вгоняя член глубже в меня. Я чувствую, как набухающий узел давит на мой вход. У меня даже нет течки, но мне нужен его узел. Нужно чувствовать, как он набухает, похороненный внутри меня, запирая нас вместе, пока Николай трахает его. — Мне нужно…

— Еще нет, — рычит Николай, его бедра бьются сильнее. — Пока она не скажет, что тебе можно кончить.

Приказ в его голосе заставляет меня сжаться вокруг Ворона. Он вскрикивает от этого ощущения, его член пульсирует внутри меня, и я понимаю, что он близок. Так близок.

Но Николай прав. Я еще не закончила с ними.

Я не получила того, за чем пришла.

Вот только… глядя на них сейчас, видя, как они двигаются вместе, словно нам всем суждено быть сплетенными вот так, то, как они оба сосредоточены на моем удовольствии, даже забываясь в собственном…

Может быть, мне уже плевать на получение информации. По крайней мере, прямо сейчас. Может быть, я просто хочу этого.

Хочу их.

— Вы так красивы вместе, — бормочу я, и я говорю это искренне. Золотые волосы Ворона на фоне белых волос Николая, то, как они подходят друг другу, словно кусочки пазла.

Ритм Николая на мгновение сбивается, его глаза находят мои. В его взгляде есть что-то неприкрытое, что-то уязвимое, что он обычно держит под замком.

— Ты можешь принять его узел? — с любопытством спрашиваю я Ворона, пропуская пальцы сквозь его волосы. Я никогда по-настоящему не спрашивала его о его… состоянии. Просто подумала, что он сам расскажет, когда будет готов, да и не то чтобы у нас было много свободного времени, чтобы обсуждать что-то, кроме военных преступлений и выживания. Но я вижу, что его стены опущены, больше, чем обычно.

Он колеблется, и я вижу конфликт в его глазах. Желание борется со страхом.

— Я не… Я так не думаю.

— Все в порядке, — успокаиваю я, понимая, что он все еще стесняется этой темы, даже в нашем интимном положении. — Тебе не обязательно…

— Только если я не в… — он замолкает, неловко смеясь. Звук надломленный, самоуничижительный, даже сквозь его тяжелое дыхание. — Ну, иногда я становлюсь странным. Как гон, но… не гон. Трудно объяснить. Как я уже говорил, я… блядь! — сломан.

Слова пробивают мою грудь, как кулак. Я беру его лицо в ладони, заставляя посмотреть на меня.

— Ты не сломан.

— Козима…

— Ты идеален, — настаиваю я, и имею это в виду каждой фиброй своего существа.

Его глаза блестят, зрачки расширены от замешательства, как и в прошлый раз, когда я произнесла эти слова, словно он не может заставить себя поверить, что кто-то может говорить это всерьез. Я тянусь вверх, чтобы снова поцеловать его. На этот раз все по-другому. Мягче. Более реально, чем любое расчетливое соблазнение, которое я планировала.

— Будь хорошим мальчиком, — шепчу я ему в губы. — Кончи для меня, пока Николай трахает тебя так сильно, что я чувствую вас обоих.

Получив разрешение, Ворон отпускает себя. На следующем толчке его набухающий узел проталкивается в меня, и я сжимаюсь вокруг него, запечатывая его. Не так туго, как если бы у меня была течка, но достаточно туго. Оргазм пронзает его с разрушительной силой. Он выкрикивает мое имя — и имя Николая — когда его член пульсирует внутри меня, а узел разбухает до полного размера. Растяжение интенсивное, почти болезненное, и оно вызывает мою собственную разрядку.

Я кончаю с собственным резким вскриком, сжимаясь вокруг него, когда удовольствие затмевает все остальное. Отдаленно я слышу рычание Николая, чувствую, как его ритм запинается, прежде чем он находит свою собственную разрядку внутри Ворона.

Мы рушимся в клубке конечностей, все трое хватая ртом воздух. Вес Ворона теплый и твердый на мне, его узел все еще заперт внутри меня. Николай навалился на его спину, и каким-то образом я чувствую быстрый гром их обоих сердец. Их запахи смешиваются с моим — мед, кровь, камень и лунный свет — словно так всегда и должно было быть.

Последствия тихие. Даже умиротворяющие.

Ворон слегка шевелится и стонет, когда Николай выходит, устраиваясь поудобнее рядом со мной. В течение нескольких минут его дыхание выравнивается во сне. Я ловлю себя на том, что лениво глажу его волосы, глядя на узоры на каменном потолке, задаваясь вопросом, как вес двух альф на мне может казаться таким освобождающим.

Николай, однако, все еще не спит. Я чувствую напряжение в его теле, то, как он не совсем расслаблен, несмотря на послеоргазмический туман.

— Николай? — бормочу я.

— Мм?

— Что ты делаешь?

— Думаю, — бормочет он.

— Я не знала, что ты этим занимаешься.

Он фыркает смешком, от движения Ворон тихо рычит во сне.

Николай молчит так долго, что я думаю, он сам уснул. Затем он наконец снова говорит, его голос тихий и грубый:

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

У меня все падает внутри. Вот оно. Что бы они там ни скрывали.

— Хорошо, — осторожно шепчу я.

Он шевелится, приподнимаясь на одном локте, чтобы видеть мое лицо. Ворон все еще заперт внутри меня, мертвый для всего мира, даже когда его рука соскальзывает с моей и падает на матрас. Он тычется носом мне в грудь.

— Завтра врачи осмотрят тебя, — говорит он, его голос низкий, когда он переходит на наш родной язык. — Хорошие. Лучшие, что есть в Сурхиире.

Я начинаю протестовать, но он поднимает руку.

— Пожалуйста, — говорит он, и из его уст это слово звучит чуждо. — Просто выслушай.

Я закрываю рот в ожидании, но уверена, что мои суженные глаза говорят о многом.

— Это необходимо, — продолжает он, тщательно подбирая каждое слово. — Я не могу сказать тебе почему. Пока нет. Но я и лгать тебе не могу.

— С каких это пор? — бросаю я вызов.

— С тех пор… — он замолкает, его взгляд все еще прикован к моему. — С тех пор, как я влюбился в тебя.

Слова пронзают мою грудь, как экспансивная пуля, и все, что я могу делать — это смотреть на него в оцепенении.

— Ты любишь меня, — повторяю я, мой голос звучит тверже, чем следовало бы. Мое сердце бьется так быстро, что я уверена, он это слышит.

Его брови слегка сходятся на переносице, взгляд скользит по моему лицу, словно он находит меня такой же загадочной, как и я его.

— Ты думаешь, я бросил свою армию, последовал за тобой в этот рай, который является моей личной версией ада, рисковал жизнью и продал душу гребаным Призракам, потому что я испытываю к тебе смешанные чувства, Козима? Серьезно?

В кои-то веки я не нахожу слов. Я не могу сформулировать ни одной саркастической колкости, чтобы отразить его слова. Слова, от которых мое сердце колотится и болит сильнее, чем от любого предательства.

Моя с трудом завоеванная способность встречать взгляд альфы ледяной стеной дает сбой, и я отвожу глаза. Не из-за страха, а потому что боюсь того, что он увидит в моих.

Правду.

Что, может быть, я тоже люблю его.

Что я так сильно люблю их всех, что мысль о том, чтобы потерять их, настолько ужасает, что я даже не могу заставить себя думать об этом. Потому что я их потеряю. В конце концов, я теряю все, за что пытаюсь удержаться. Чем крепче хватка, тем быстрее оно ускользает сквозь пальцы.

— Ты любишь меня, — тихо говорю я, вместо этого цепляясь за единственный якорь, который всегда сохранял мой рассудок. Стойкость. Гнев. — И все же ты не можешь сказать мне, что они собираются сделать со мной завтра.

Он выглядит так, словно я только что наставила на него пистолет.

— Это может убить тебя, — бормочет он.

Я поднимаю глаза, изучая его лицо, но там нет обмана. Никакого сарказма. Ни следа веселья.

— Что?

— Если бы я сказал тебе правду, это могло бы убить тебя, и я не позволю этому случиться, — повторяет он твердым голосом. Его разные глаза впиваются в мои. Сталь в его взгляде дрожит вместе с голосом, когда он добавляет: — Я не могу. Мне нужно, чтобы ты доверяла мне, Козима. Доверяла, что даже если я не могу сказать тебе правду, по крайней мере, не всю, я никогда тебе не солгу.

Слова шокируют больше, чем любое признание, которое я думала из него вытянуть.

Доверие.

Он просит меня доверять ему.

Альфе, которого я знаю несколько месяцев. Месяцев, которые начались с того, что он держал меня в плену. Альфе, который творил боги знают что в бытность свою полевым командиром пустошей до нашей встречи.

И все же…

Я изучаю его лицо в поисках лжи. Манипуляции. Скрытого мотива. Но все, что я вижу — это неприкрытая честность. Уязвимость, которая, вероятно, дается ему так же легко, как и мне.

То есть… никак.

— Хорошо, — слышу я собственный голос.

Он приподнимает бровь.

— Хорошо? Вот так просто? Никаких споров? Никаких язвительных замечаний?

Я пожимаю плечами; движение неловкое, так как Ворон все еще заперт внутри меня.

— Ты был честен со мной. Это все, чего я когда-либо хотела от кого-либо.

Что-то в его выражении лица меняется. Смягчается.

— Тебе следует повысить свои стандарты.

Смешок вырывается из моей груди.

— Впервые такое слышу.

Он тянется ко мне, заправляя прядь серебристых волос мне за ухо с удивительной нежностью.

— Отдохни. Завтра будет…

— Полный пиздец? — предполагаю я.

— Я собирался сказать «интересно», но да. Полный пиздец тоже подходит.

Он устраивается рядом со мной, осторожно, чтобы не задеть Ворона, который все еще мирно спит. Его рука ложится мне на талию, и я позволяю себе расслабиться в их тепле.

Это опасно. Ослаблять бдительность. Впускать их.

Но впервые за несколько месяцев я чувствую что-то, кроме страха, ярости или того пустого оцепенения, которое было моим постоянным спутником.

Я чувствую себя в безопасности.

И это самое страшное дерьмо в мире.

Но пока я позволяю себе плыть по течению, окруженная теплом двух моих альф, и в кои-то веки мне не снятся цепкие когти прошлого или давящая неопределенность будущего.

Только темнота.

Благословенная, мирная темнота.

И ровный ритм двух сердец, бьющихся в унисон с моим.