Израненные альфы

Глава 3

НИКОЛАЙ

Что-то мягкое и теплое прижимается к моей груди.

Это первое ощущение, пробившееся сквозь тьму. Тело ощущается так, словно меня проволокли за грузовиком через все Внешние Пределы: каждая мышца вопит, каждый нерв оголен.

Но эта мягкость… Ей не место в том царстве боли, в котором я дрейфовал.

Мои руки движутся инстинктивно, пальцы скользят по чему-то гладкому и теплому. Чему-то, что подается под моим прикосновением так… знакомо.

Бедро?

Туман в мозгу с трудом рассеивается. Я всё еще в том смертном месте, куда меня отправили пули Гео?

Я с усилием открываю глаза, моргая от тусклого света.

Серебряные волосы. Фиалковые глаза.

Нож.

Козима восседает у меня на груди, её полные бедра сжимают мой торс, бордовое платье задрано, а кончик лезвия деликатно балансирует между её указательным и большим пальцами. Она изучает его с академическим интересом, словно куратор музея, рассматривающий особенно увлекательный артефакт.

Я моргаю снова.

Ага, у меня очередной лихорадочный сон. Но этот, черт возьми, определенно лучше предыдущего. Где Рыцарь вскрывал меня, как консервную банку с тунцом, своими гигантскими когтями, а потом закидывал мои внутренности — и глазные яблоки — себе в пасть, как куриный попкорн. От этой конкретной галлюцинации я просыпаться в ближайшее время не горю желанием.

— Скажи мне кое-что, Николай, — рассеянно произносит Козима, не глядя на меня и вращая нож так, чтобы свет играл на его лезвии. — Что именно делает альф такими нераскаявшимися, лживыми, кретинскими ублюдками?

Я не могу сдержать сухой смешок, вырвавшийся из горла, хотя он ощущается как наждачка по свежему мясу.

— Угрожающе звучит от сна, который сидит у тебя на груди с ножом в руках.

Её губы кривятся в ухмылке, но в её глазах есть что-то, чего я раньше не видел. Острота, такая же, как у лезвия, с которым она играет. Это не та чопорная и правильная омега, которую я встретил впервые, и не та безумная омега в течке, что свила гнездо в моей башне. Это совсем другой человек.

— Я думала, ты знаешь, — говорит она обманчиво легким тоном. — Учитывая, что ты самый типичный альфа в моем распоряжении на данный момент.

Я осознаю, что моя рука всё еще лежит на её бедре. Она меня за это не убила. Пока. И мне слишком нравится ощущать на себе её роскошную тяжесть, чтобы рисковать и напоминать ей об этом движением. Если бы она сдвинулась на фут вперед, мы могли бы по-настоящему повеселиться.

— Я польщен, — бормочу я голосом, всё еще грубым от молчания. Сколько я был в отключке? Последнее, что я помню — как пытался выйти за Вороном из комнаты, а потом пол опасно накренился у меня под ногами. Должно быть, я успел дотащить свою задницу обратно в кровать, прежде чем снова вырубился.

Нож движется; его холодный кончик приподнимает мой подбородок, пока мои глаза не встречаются с её прямым взглядом.

— Это был не комплимент, — говорит она, и я понимаю: она ни хрена не шутит.

Туман в мозгу рассеивается еще немного. Это не сон. Она реально здесь, реально сидит у меня на груди с самым настоящим ножом. И я всё еще в этой гребаной подземной дыре Гео.

— Я задам тебе вопрос, — продолжает Козима, понижая голос до почти интимного шепота. — И тебе, блять, лучше сказать мне правду, потому что я не в настроении слушать ложь.

Ругательства звучат странно в её культурном голосе, словно церковный хор вдруг затянул застольную песню. Но ей это идет, как-то. Особенно с этим знакомым акцентом, который мы делим на двоих, звучащим густо и сочно на её языке.

— Что ты хочешь знать? — спрашиваю я, искренне заинтересованный, несмотря на тупую пульсирующую боль в спине.

Её глаза сужаются, изучая мое лицо.

— Ты знал, кто такой Азраэль? — спрашивает она на вриссийском.

Я вскидываю бровь.

— Что, твоя пара? — спрашиваю я, тоже переходя на родной язык. У меня вырывается короткий, горький смешок. — Я догадался, учитывая, что ты бормочешь его имя во сне.

Её глаза вспыхивают фиалковым огнем, прожигающим меня насквозь. Кажется, она ищет на моем лице признаки лжи.

— И это всё? — давит она. — Больше ничего о том, кто он и откуда? Ты наемник. Ты должен слышать всякое. Знать всякое.

К чему она клонит?

— Я ни хера не знаю об Азраэле, — твердо говорю я, внимательно наблюдая за её реакцией. — Но если этому мудаку удалось так испортить тебе настроение, когда его даже нет рядом, возможно, тебе стоит подумать о новом парне, — не могу удержаться, чтобы не добавить: — По крайней мере, металлический монстр не бесит тебя так сильно.

Нож впивается сильнее — ровно настолько, чтобы дать понять: ей не смешно. Но мне угрожали и похуже. Проблема в том, чтобы не навредить ей, пока я буду её обезоруживать, но возможность представляется достаточно скоро.

Одним быстрым движением я меняю нас местами, переворачивая её на спину и прижимая запястья к кровати. Нож выпадает из её руки, отскакивает от кровати и со звоном падает на пол.

Секунду она выглядит шокированной: глаза широко распахнуты, губы приоткрыты. Но затем я вижу в её глазах нечто, что ощущается как удар под дых.

Не страх.

Смирение.

Будто она ждала этого всё это время. Ждала, когда маска упадет и чудовище покажет свое истинное лицо. Сколько альф причиняли ей такую боль? Использовали против неё свою силу?

От этой мысли в груди разгорается пожар, по сравнению с которым лихорадка, бушевавшая недавно в моих венах, кажется морозной свежестью, и мне приходится проглотить рык, подступающий к горлу.

— Я соврал, — бормочу я; слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить. — Я кое-что знаю об Азраэле.

Боль и осознание мелькают в её глазах, но я еще не закончил.

— Если он позволил тебе попасть в руки «Призраков» и допустил всё остальное, что заставило тебя думать, будто каждый встречный альфа так или иначе тебя наебет, — он бесполезен, — мой голос срывается на рык. — Совершенно, блять, бесполезен.

Ярость вспыхивает на её лице, краска заливает щеки.

— Ты ни хрена не знаешь, — выплевывает она, пытаясь вырваться из моей хватки.

Я смеюсь, но в этом нет веселья.

— Я альфа, — напоминаю я ей, ослабляя хватку на её запястьях ровно настолько, чтобы показать, что не пытаюсь причинить ей боль. — Может, я и конченный подонок, но я бы сдох, прежде чем позволил кому-то другому прикоснуться к моей омеге. Навредить ей.

Я начинаю слезать с неё, не желая задерживаться в этой позе дольше необходимого и подтверждать все её предположения. Но её руки перехватывают мои запястья, тянут меня назад. И вот её губы на моих, горячие и требовательные.

Я замираю, не ожидая этого, но инстинкт берет верх, и я отвечаю на поцелуй, отчаянно и жадно. Её вкус взрывается на языке — сладкий, грешный лунный свет, и что-то внутри меня ревет от триумфа.

Но это неправильно.

Что-то здесь не так.

Я тот, кто разрывает контакт, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Её губы припухли, глаза дикие, волосы — серебряный нимб на подушке.

— Что не так? — требует она; голос звучит хрипло. — Я вижу, как ты на меня смотришь. Ты хотел трахнуть меня с той самой секунды, как мы встретились.

— Я не отрицаю. Не могу отрицать. Но… «Не здесь», — бормочу я, запуская руку в волосы. — Не так.

Она смеется, и этот горький звук совсем на неё не похож.

— Почему нет? — она обводит жестом относительно роскошную обстановку. — Атмосфера подземного убежища Гео тебе не по вкусу?

Я встаю, игнорируя протест моего израненного тела, и отстраняюсь, создавая дистанцию между нами.

— Не тогда, когда ты сама не своя, — уточняю я.

Эти слова, кажется, застают её врасплох; глаза слегка расширяются. И это бесит меня больше всего на свете. Потому что какого хрена это должно её удивлять? Насколько дерьмовыми были альфы, которых она знала, если базовый минимум порядочности повергает её в шок? Если она удивляется, когда кто-то не хочет трахнуть её, видя, что она явно не в себе?

Прежде чем она успевает сказать что-то еще, дверь открывается и входит Ворон, неся кувшин с водой и несколько флаконов, которые, должно быть, лекарства. Он резко замирает перед открывшейся сценой — Козима, растрепанная на кровати, и я, стоящий без рубашки в нескольких футах, явно взвинченный.

— О, ты жив, — говорит Ворон тоном, предполагающим, что он не совсем доволен таким развитием событий. Его взгляд скользит к Козиме на кровати, и выражение его лица стремительно меняется: от смущения к ревности и, наконец, к желанию убивать. — Прошу прощения, что помешал, — цедит он, кривя губы.

— Ты нихрена не помешал, — бормочет Козима, проскальзывая мимо нас обоих за дверь прежде, чем я успеваю сказать хоть слово.

В тот момент, когда она исчезает, Ворон со стуком ставит кувшин на столик и впечатывает меня в стену, прижимая предплечье к моему горлу, прежде чем я успеваю, блять, моргнуть. Мои движения всё еще вялые, но я не уверен, от остаточных эффектов лихорадки это или от того дерьма, которым они меня пичкали во время тех кратких вспышек прояснения сознания.

— Что ты, блять, сделал? — шипит он, его лицо в дюймах от моего.

Я вскидываю руки в разочаровании.

— Что я сделал? Я проснулся от того, что она сидела у меня на гребаной груди с ножом в руке!

Лицо Ворона пустеет, ярость уходит, сменяясь чем-то, похожим почти на возмущение. Он отступает, отпуская меня.

— Почему удача всегда тратится на наименее достойных? — бормочет он, больше себе, чем мне.

Я закатываю глаза, протискиваясь мимо него, чтобы попытаться найти одежду. Ящики деревянного комода пусты, и я ворчу от досады.

— Мне нужно что-то надеть.

— Перво-наперво тебе нужен душ, — огрызается Ворон.

Он не ошибается. Мои волосы и кожа липкие от засохшего пота и крови. По крайней мере, я знаю, что он не обтирал меня губкой. Единственное, что было бы хуже этого — это Гео. Хотя нет, стоп.

Рыцарь.

Но меня беспокоит кое-что еще, что-то в выражении лица Козимы, когда она выбежала из комнаты.

— Что случилось? — спрашиваю я, поворачиваясь к Ворону.

Он колеблется, вертя в руках один из флаконов с лекарством.

— Она не знала, — говорит он наконец. — Про Азраэля. Кто он. Откуда он.

— И кто же он? — давлю я, проявляя больше любопытства, чем мне хотелось бы, к парню, которого я бы с радостью сначала пристрелил, а потом задавал вопросы. Теперь звучит так, будто у меня реально может появиться оправдание, помимо того факта, что он её трогал.

Глаза Ворона встречаются с моими.

— Наследный принц Сурхиира. Один из них, во всяком случае. По-видимому, он забыл упомянуть об этом.

Хм. Так вот из-за чего она расстроилась.

— Она кажется типажом, который был бы в восторге, — замечаю я сухо. — Тиары и вся эта модная королевская херня.

Ворон фыркает.

— Ты ничего не знаешь об омегах, если так думаешь, — говорит он, качая головой. — Она расстроена тем, что он солгал, очевидно.

Я обдумываю это. Логично, особенно в свете её загадочного замечания.

— Раз она не сбежала, может, она наконец забьет на этого мудака, — бормочу я.

Выражение лица Ворона становится странным, почти ностальгическим.

— Не будь так уверен, — говорит он загадочно. — Некоторых мудаков труднее забыть, чем других.

Я смотрю на него, пытаясь прочитать то, что стоит за этими словами. Но прежде чем я успеваю развить тему, он прочищает горло и говорит:

— Я оставлю сменную одежду у душа. Уверен, у меня найдется что-то, что ты сможешь надеть.

Я хмыкаю в знак согласия и иду в ванную комнату, чтобы включить душ, пока не потерял самообладание.

Горячая вода щиплет раны, как и мыло, но это хорошая боль. Пока пар поднимается вокруг меня, я ловлю себя на том, что мысли возвращаются к Козиме. К выражению её глаз, когда я прижал её запястья. К отчаянному жару её поцелуя.

Я жив, и она всё еще здесь.

Два чуда.

Но сейчас определенно, блять, неподходящее время говорить ей, что она моя пара. Она злая, раненая, растерянная. И она всё еще зациклена на своем альфа-принце, даже если сейчас она на него в бешенстве.

Мысль о том, что она принадлежит кому-то другому, заставляет что-то темное и первобытное шевелиться у меня в груди. Что-то, что хочет выследить этого Азраэля и вырвать ему глотку, может быть, скормить его трахею Рыцарю, хотя бы просто чтобы избавить Козиму от страданий.

Но я отгоняю это.

Мне не нужно давать ей еще одну причину меня ненавидеть.

Когда я выхожу из ванной с полотенцем вокруг талии, я нахожу комплект одежды, аккуратно сложенный у двери, как и было обещано. Но разворачивая их, я понимаю, что Ворон был не просто гостеприимным хозяином.

Рубашка из прозрачной фиолетовой ткани, которая не оставляет простора для воображения. Даже он ни за что не надел бы такое дерьмо. Черт, это, наверное, осталось с его шлюшьих времен. И пара обтягивающих штанов из какой-то шкуры. Что-то рептилоидное, о происхождении чего я даже знать не хочу.

— Это что, блять, шутка? — реву я достаточно громко, чтобы эхо разнеслось по коридору.

Ответа нет, разумеется.

Гребаный мудак.