Израненные альфы

Глава 27

ГЕО

Этот тупоголовый пацан все еще в поезде.

Я жестко приземляюсь; песок взлетает вокруг меня, когда я перекатываюсь, чтобы смягчить удар. Колено вопит в протесте. Ножевая рана от того ублюдка Чумы станет проблемой. Но я уже разворачиваюсь, наблюдая, как поезд проносится мимо нас с этим златовласым идиотом внутри.

— Ах ты мелкий… — слова застревают у меня в горле, когда реальность врезается в меня сильнее, чем приземление.

Ворон не прыгнул.

Этот упрямый, безрассудный, красивый гребаный кретин остался в этой смертельной ловушке с Рыцарем и какими бы там еще психопатами, разрывающими его изнутри. Мои руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони достаточно сильно, чтобы пустить кровь.

— О чем, блядь, он думает? — рычу я, делая шаг к стремительно удаляющемуся поезду, игнорируя то, как кричит мое колено. Рациональная часть моего мозга знает, что это бессмысленно — я не могу догнать гребаный поезд пешком, — но рациональное мышление сейчас явно не у руля.

Николай приземляется неподалеку с противной грацией для человека его габаритов, прижимая Козиму к груди. Даже посреди этого пиздеца он умудряется закрыть ее от худшего удара, принимая основную тяжесть на себя. Вид ее все еще бессознательного тела, серебряные волосы, рассыпанные по его рукам, заставляет что-то сжаться у меня в животе.

Она в отключке из-за меня. Потому что я использовал свой Приказ на ней, словно она была просто очередным головорезом, которого нужно приструнить. Воспоминание о том, как она боролась против моей команды — те секунды сопротивления, на которые никто другой никогда не был способен — прокручивается в моей голове на повторе. Физически она в большей безопасности, но неизвестно, было ли этого достаточно, чтобы обрушить и без того хрупкий карточный домик ее психики.

Но я не могу думать об этом сейчас. Не тогда, когда…

Взрыв разрывает воздух, словно конец света.

И, насколько я знаю, часть моего мира действительно рухнула.

В одну секунду поезд на месте, металл визжит о рельсы, опасно накреняясь. В следующую — этот огромный альфа-Призрак на белой лошади, из всех вещей, выпускает еще одну ракету из установки на плече. Огромный огненный шар вырывается откуда-то из средних вагонов, именно там, где, как я знаю, находится Ворон; сила взрыва видна даже отсюда. Звук ударяет ударом сердца позже — глубокий, пробирающий до костей рокот, сотрясающий землю под ногами.

— ВОРОН!

Имя вырывается из моего горла, сырое и отчаянное, так, как я не слышал от себя годами. Может быть, никогда. Я уже двигаюсь, ноги колотят по песку, пока я бегу к инферно.

Он был там. Мой мальчик был в этом гребаном металлическом гробу, когда он…

Сильная рука смыкается на моем плече, дергая меня и останавливая так резко, что я едва не вывихиваю плечо. Я разворачиваюсь, готовый разорвать того, кто это сделал, голыми руками, и оказываюсь лицом к лицу с Николаем.

— Отпусти меня, — реву я, пытаясь вырваться. — Я должен…

— Ты должен взять ее и убираться отсюда нахер, — обрывает он меня, его единственный здоровый глаз пылает с интенсивностью, соответствующей моей собственной. — Я найду Ворона.

Слова не укладываются в голове. Не могут уложиться. Потому что принять их — значит принять, что я должен просто уйти, пока Ворон может быть…

— Откуда ты, блядь, знаешь, что он жив? — вопрос выходит сломленным, отчаянным. Ничего общего с контролируемым фасадом, который я совершенствовал десятилетиями.

Желваки Николая ходят — верный признак того, что он борется с собственными демонами.

— Я просто, блядь, знаю, — рычит он, и в его голосе есть что-то, какая-то уверенность, которая прорезает мою панику, как ржавое лезвие.

Мы стоим там, застыв в противостоянии. Два альфы, которые годами пытались убить друг друга, внезапно объединенные двумя людьми, сумевшими пробиться сквозь нашу броню. Ирония не ускользает от меня, но у меня нет времени послать ее нахер.

Мой глаз метнулся к Козиме, все еще без сознания в его руках. Затем обратно к горящему, частично сошедшему с рельсов поезду вдалеке. Каждый инстинкт кричит мне бежать за Вороном, прорываться через этот искореженный металл, пока я не найду его. Но Николай прав, будь он проклят. Кто-то должен доставить ее в безопасное место, а с моим раздолбанным коленом от меня будет мало толку в поисково-спасательной операции. Это то, чего хотел бы Ворон.

И это то, что нужно Козиме.

— Верни. Его. Назад, — рычу я; слова ощущаются как стекло в горле.

Что-то меняется в выражении лица Николая. Понимание, может быть. Или признание того, чего мне стоит эта уступка.

— Сохрани ее в безопасности, — парирует он, уже передавая обмякшее тело Козимы мне на руки.

Она устраивается у меня на груди, теплая, мягкая и настоящая; это успокаивает мои истрепанные нервы ровно настолько, чтобы я мог мыслить ясно, даже когда мой мир сходит с оси. Я поправляю хватку, осторожно поддерживая ее голову, и заставляю себя отвернуться от горящего поезда.

Прочь от Ворона.

Годы. Гребаные годы я держал всех на расстоянии вытянутой руки, следя за тем, чтобы мне никогда не было дела до кого-то настолько, чтобы это имело значение. Весь этот тщательный контроль, все эти стены, которые я строил кирпич за кровавым кирпичом, и ради чего?

Я перекидываю Козиму через плечо пожарным захватом — положение более практичное для местности, которую нам нужно покрыть. Ее пышные изгибы прижимаются ко мне так, что в других обстоятельствах это отвлекало бы, но сейчас все, о чем я могу думать — это увеличить дистанцию между нами и тем пиздецом, который вот-вот обрушится на этот район.

Песок предательски сдвигается под моими ботинками, когда я иду вперед; каждый шаг посылает свежие вспышки боли через поврежденное колено. Я стискиваю зубы и пробиваюсь через это. Боль — это просто информация, и прямо сейчас единственная информация, которая имеет значение — найти укрытие до того, как…

Стрельба вспыхивает где-то позади нас; резкий треск винтовок смешивается с более глубоким грохотом тяжелого оружия. Похоже, здесь весь гребаный Отряд Призрачных Альф.

Я ныряю за скопление валунов, прижимаясь спиной к нагретому солнцем камню, пока восстанавливаю дыхание. Я слегка сдвигаю Козиму, держа руку на ее бедре, а не на заднице. Я знаю, что если бы она не спала, она бы ударила меня коленом по яйцам, если бы моя рука сдвинулась хоть на дюйм, даже если я спасаю жизнь этой маленькой психопатке.

Я сканирую местность, ища лучшее укрытие. Открытая пустыня — это влажная мечта снайпера, ничего кроме песчаных дюн и разбросанных скал на мили вокруг. Но там — может быть, в полкилометре к северу — я замечаю более густую рощу пальм, сгруппировавшихся вокруг скалы и того, что может быть старым оазисом. Это не идеально, но это лучше, чем сидеть здесь с голой задницей, ожидая пули.

Путешествие кажется многочасовым, хотя, вероятно, проходят лишь минуты. Каждая тень может скрывать врага. Каждый звук может возвещать о нашей смерти. Мой пистолет остается в свободной руке, предохранитель снят, палец парит возле спускового крючка. Я держу Козиму перекинутой через плечо; ее серебряные волосы качаются с каждым шагом, как маяк, кричащий «стреляйте сюда» любому наблюдателю. Не то чтобы я думаю, что они выстрелят в омегу.

В меня, с другой стороны…

К тому времени, как мы достигаем пальм, моя рубашка насквозь пропитана потом, а колено чувствует себя так, словно кто-то прошелся по нему паяльной лампой. Но мы добрались. Деревья обеспечивают сносное укрытие, их стволы достаточно толстые, чтобы остановить большинство выстрелов из стрелкового оружия, и здесь даже есть небольшой источник, бьющий из скал.

Мило. Хорошее маленькое местечко, чтобы, блядь, сдохнуть.

Я поправляю Козиму так, чтобы держать ее на руках, как в колыбели. Она выглядит умиротворенной вот так, весь этот огонь и ярость временно приглушены. Я осторожно пытаюсь потрясти ее, чтобы разбудить, опускаясь у одной из пальм для отдыха. Без шансов.

— Давай, принцесса, — бормочу я, проверяя ее пульс. Сильный и ровный, слава, блядь, всему. — Сейчас было бы очень хорошее время, чтобы проснуться и начать критиковать мое спасение. Может, сказать, что я выгляжу неряшливо в своем снаряжении.

Она не отвечает, но ее дыхание кажется легче. Может быть, худшее из того, что происходило в ее голове, проходит. Или, может быть, я просто говорю себе это, потому что альтернатива — что я сломал в ней что-то, что нельзя починить — слишком тяжела, чтобы нести ее прямо сейчас.

Позади меня хрустит ветка.

Я мгновенно вскакиваю на ноги, Козима прижата к груди одной рукой, пистолет поднят в другой, палец на спусковом крючке. Движение посылает свежую агонию через колено, но я игнорирую ее, фокусируясь на угрозе. Кто-то здесь. Кто-то, кто двигается так, словно знает, что делает — осторожно и тихо, но недостаточно осторожно.

Знакомая балаклава с черепом появляется в поле зрения вместе с темными волосами, достаточно длинными, чтобы даже Ворон одобрил.

Тэйн.

— Ты же не выстрелишь в человека с омегой на руках, солдатик, — цежу я.

Тэйн выходит из-за пальмы, его оружие нацелено на меня с той спокойной апатией человека, который танцевал этот танец бесчисленное количество раз. Он держится как тот, кто он есть — солдат, который видел слишком много, но все равно продолжает идти.

— Нет? — Он взводит курок; звук нарочито громкий в относительной тишине нашего маленького оазиса.

— Умоляю, — ухмыляюсь я, разоблачая его блеф. — Я знаю твой тип. Цепляешься за честь и рыцарство в сошедшем с ума мире, потому что думаешь, что это отличает тебя от остальных животных.

— Может быть, — признает Тэйн; эти темные глаза ни на секунду не отрываются от моих. — Так кто же тогда ты?

Скрипучий, безрадостный смех вырывается из моего горла.

— Дворняга со свалки.

Он фыркает себе под нос. Его взгляд метнулся к бессознательному телу Козимы, затем обратно ко мне, и я вижу, как он делает расчеты. Взвешивает варианты.

— Положи ее вон там, — говорит он наконец, кивая на защищенное место за небольшим скалистым выступом. Естественное скальное образование обеспечит сносное укрытие с большинства углов. — Двадцать шагов на север. Потом никаких правил.

Это больше, чем я ожидал. Больше, чем я, вероятно, дал бы ему, если бы мы поменялись местами. Но в этом разница между солдатами и выжившими, полагаю. Они все еще верят в правила, даже когда мир полетел к чертям.

Мы медленно опускаем оружие, никто из нас не желает первым полностью ослабить бдительность. Я делаю свои движения нарочитыми и видимыми, когда снова беру Козиму на руки. Она бормочет что-то во сне, прижимаясь ближе к моей груди, и это маленькое проявление доверия делает что-то странное с моими внутренностями.

Защищенное место на самом деле довольно хорошее. Прикрыто с трех сторон скалой, с приличным обзором на четвертую. Я осторожно укладываю ее на самый мягкий участок песка, который могу найти, убедившись, что ее голова имеет опору. Прядь серебряных волос падает ей на лицо, и я тянусь, чтобы заправить ее за ухо, прежде чем успеваю себя остановить.

— Двадцать шагов, — бормочу я, больше себе, чем ей. — Постарайся не влипнуть в новые неприятности, пока меня не будет.

Прогулка кажется длиннее, чем должна быть. Мое поврежденное колено протестует против каждого движения, но я сохраняю походку ровной. Нет смысла показывать слабость сейчас.

Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать.

Мы с Тэйном разворачиваемся в один и тот же момент, пистолеты поднимаются в идеальной синхронности. Его выстрел гремит первым; пуля поет мимо моего уха достаточно близко, чтобы я почувствовал жар. Мой следует ударом сердца позже, такой же близкий, такой же неэффективный. Мы оба слишком быстры, слишком привыкли жить на волосок от смерти.

Затем мы двигаемся, оба ныряем в укрытие, разряжая друг в друга обоймы. Пули высекают искры из камней, поднимая песок и превращая воздух в смертельную лотерею, где приз — удержать свою кровь внутри.

Мой пистолет щелкает впустую так же, как и его. Внезапная тишина кажется громче стрельбы.

— Блядь, — бормочу я, отбрасывая бесполезное оружие в сторону.

Тэйн делает то же самое, и затем мы сокращаем дистанцию. Слова не нужны. Мы оба знаем, как это бывает.

Он двигается как солдат: каждое движение экономно, каждое действие вбито в мышечную память годами тренировок. Я двигаюсь как бешеная собака, привыкшая драться за свое право на каждый вдох.

Его первый удар идет прямо и быстро, идеально как по учебнику. Я подныриваю под него; инстинкты уличной драки срабатывают, когда я впечатываю плечо в его твердый как камень торс.

Мы жестко падаем на песок, борясь за позицию. Он силен, и мы были бы равны, если бы на мне не было больше синяков, чем кожи, и я не держался бы на честном слове, но я не выжил так долго, сражаясь честно. Мой локоть находит его солнечное сплетение, мое колено стремится к его паху. Каждый грязный трюк, который я когда-либо выучил, идет в ход.

— Как тебе пенсия, солдатик? — кряхчу я, умудряясь нанести плотный удар по его ребрам. — Должно быть, мило, устроился со своей омегой в сурхиирском пентхаусе, пока мир горит.

— Это вилла, вообще-то, — сухо отвечает он, впечатывая локоть мне в живот и выбивая весь воздух из легких со свистящим звуком. — И это было расслабляюще, — добавляет он, уворачиваясь от моего ответного удара. — До сих пор.

Мы обмениваемся ударами, никто из нас не может получить реального преимущества. Не помогает то, что у меня в голове все время сидит маленький Ворон, тараторящий что-то вроде: «О нет, папочки дерутся!»

Блядь, лучше бы он не был ангелом на моем плече сейчас. Мне пришлось бы запечатать его в банку и бросить в гребаный океан.

Внезапная мысль сбивает меня с толку ровно настолько, чтобы Тэйн сумел перекинуть меня через плечо. Или попытался. Мы оба с грохотом падаем на землю, пытаясь добраться руками до горла друг друга. Ублюдок знает трюки, которых я не ожидал от кого-то настолько правильного. Его большой палец находит болевую точку на моем запястье, от которой немеет вся рука, и внезапно наши позиции меняются.

— У каждого солдата бывает плохой день, — рычит он, когда его руки смыкаются на моем горле. — Похоже, это твой.

Давление мгновенное и разрушительное. Мое зрение начинает сужаться, чернота наползает с краев, пока легкие кричат о воздухе. Я царапаю его руки, но его хватка железная, расположенная идеально, чтобы перекрыть приток крови к мозгу.

Вот и все. Вот как я, блядь, умру. Задушенный Призраком посреди гребаного нигде, пока Козима лежит без сознания, а Ворон может быть…

Тень падает на нас как раз перед тем, как опускается камень.

Треск камни о череп тошнотворно громок. Глаза Тэйна закатываются, его хватка ослабевает, и он валится набок. Я спихиваю его, хватая ртом воздух и кашляя, когда драгоценный кислород возвращается в легкие.

Когда я снова могу видеть прямо, Козима стоит там, слегка покачиваясь; огромный окровавленный камень все еще зажат в ее руках. Ее фиолетовые глаза яснее, чем были, но в них все еще что-то не так. Что-то не совсем здесь, но борется за это.

Вот это моя девочка.

— Как тебе рыцарство теперь, солдатик? — Я лающе смеюсь над Тэйном; звук грубый из-за моего пострадавшего горла.

Тэйн стонет, пытаясь сесть и держась за голову. Кровь сочится сквозь пальцы, но он все еще в сознании, что больше, чем я ожидал. Крепкий ублюдок. Он смотрит на Козиму с равными долями удивления и неохотного уважения.

— Я пересматриваю некоторые личные ценности, — рычит он.

Я поднимаюсь на ноги и выхватываю пистолет из его кобуры вместе с ножом, пристегнутым к бедру, прежде чем он успеет сориентироваться. Адреналин перекрывает различные боли, соревнующиеся за мое внимание.

— Пошли, — говорю я, тянусь к Козиме. — Нам нужно бежать.

Но она уже качает головой с тем упрямым выражением лица, которое я начинаю распознавать как неприятности, даже если она едва в сознании.

Эта проклятая богами омега — десять процентов человека, девяносто процентов чистого упрямства в живой форме.

— Остальные… мы не можем их оставить, — говорит она, ее голос слегка заплетается, словно она видит сон наяву.

Я сжимаю челюсти, готовый снова перекинуть ее через плечо, даже если она, вероятно, раздерет меня этими когтями, как дикая кошка.

— Козима…

Сотрясающий землю рев раскалывает воздух, обрывая любой аргумент, который я собирался привести. Звук, кажется, исходит отовсюду и ниоткуда, эхом отскакивая от скал, пока не начинает казаться, что ревет сама пустыня.

— Рыцарь, — выдыхает Козима.

Ее глаза внезапно проясняются, словно что-то в этом кошмарном звуке только что немного разбудило ее. Что бы это ни было, черт возьми, что связывает этих двоих, это за пределами моего понимания.

Тэйн ошарашенно смотрит на нее, все еще пытаясь встать на ноги и не упасть. Если бы он не был альфой, эта рана головы отправила бы его в кому.

— Рыцарь? Вриссийский альфа с металлической рукой и маской с вами?

Но Козима уже движется, срываясь в направлении этого рева, словно ей выстрелили из пушки. Я бросаюсь за ней, пытаясь схватить ее обратно, но мое раздолбанное колено выбирает этот момент, чтобы напомнить мне о своем существовании, и я спотыкаюсь.

— Козима!

Стрельба обрывает меня; пули прошивают линию на песке между нами и тем местом, куда она направлялась. Я хватаю ее за руку и дергаю назад за спину, когда куски камня разлетаются вокруг нас. Мы все замираем, внезапно очень остро осознавая, насколько мы открыты.

— О, вы никуда не пойдете.

От этого певучего голоса у меня стынет кровь. Валек выходит из-за скопления скал, его белая одежда каким-то образом все еще безупречна, несмотря на хаос; этот его гребаный нож сверкает на резком солнце. При втором взгляде на его штанах видна кровь, где в него явно попали — полагаю, кому-то из остальных все-таки удалось его задеть — но он двигается так, словно это его даже не беспокоит.

Я знаю Валека. Единственный стрелок из нашей команды, достаточно быстрый, чтобы попасть в него — это Ворон, но если Валек ходит здесь, это значит…

Что-то в моей грудной клетке, что, как я думал, умерло давным-давно, скручивается и болит хуже, чем любая из ран, которые я получил до сих пор на этой милой маленькой самоубийственной миссии.

Нет. Нет, я не могу думать об этом. Пока нет.

Я тянусь к пистолету, который забрал у Тэйна, вспоминаю, что он пуст, и ругаюсь себе под нос. У меня все еще есть нож, так что я сжимаю его крепко, готовый защищаться от человеческой ртути. Позади нас Тэйн не в форме, чтобы драться, все еще покачиваясь от импровизированного урока геологии Козимы.

А с другой стороны я слышу то, что звучит как полномасштабная война. Взрывы, стрельба, лязг металла о металл.

Мы, блядь, в ловушке.