Камилла Клодель, женщина

Давид и Голиаф

Камилла изнемогает. Она сама притащила двадцать килограммов глины, чуть меньше, чем весит сама, причем тайком. Иначе мать обнаружила бы то, что она затеяла. Пакеты, чемоданы, связка удочек. Мать ничего не сказала. Отец помог, пусть хоть немного, но помог. Господин Хранитель Ипотеки думает о другом. Вот уже все взгромоздили на старую тележку господина Фаве. Но это еще что такое? Мать вошла в дом и там подняла крик. Ей попался джутовый мешок. «О господи! Глина! Ты с ума сошла, дитя мое!» А отец, к несчастью, еще занят беседой с господином Фаве.

— Немедленно выкинь всю эту гадость!

Камилла ощетинивается. Поль пугается: он знает, что бывает, когда сестра притопывает хромой ногой и дугою выгибает спину. Она орет, вцепившись в свои мешки, к которым дерзнула прикоснуться мать. И угораздило же мать сделать это в последний момент! Люди оборачиваются, смотрят на них. Луиза, испуганная, смущенная, жмется к Полю. Поль молчит, ждет решения взрослых. Он знает, что Камилла от своего не отступится. Она раскраснелась, кричит:

— Я мешки не брошу! Сяду и не двинусь никуда отсюда. Спать буду здесь!

Мать отвешивает ей пару пощечин. Камилла не шевелится, даже не плачет. Она окаменела, спряталась за распущенными волосами. К счастью, приходит Луи-Проспер. Он все понимает с первого взгляда.

— Ну, пойдем садиться в экипаж. Эти мешки слишком тяжелы. Мы возьмем сегодня один, а завтра вернемся за вторым.

— Если желаете, я его прихвачу, — подскочил господин Колен.

Камилла улыбается ему и вешается на шею.

— Смотрел я на вас, — говорит он, — и, знаете, подумал, что Камилла была похожа на Мальквена, идущего в атаку на вражеские войска! «Весь он в золотом шитье, и на солнце он сияет…»

Она счастлива. Мать бросает на нее злой взгляд. Снова Камилла нашла себе союзника! Как ей это удается? Она никогда ничем не жертвует. Делает то, что ей заблагорассудится. От нее исходит энергия, привлекающая людей, которая, словно ореол, окутывает ее. Люди прямо из кожи вон лезут, чтобы помочь ей.

Теперь Камилла обращается к господину Колену:

— Можно я поеду с вами?

— Камилла, останься здесь!

Но Камилла предпочитает сидеть с чужим человеком, чем тесниться в семейном экипаже. Погода прекрасная. Тихий и теплый послеполуденный час осени. Словно бархатное платье — красный, чуть-чуть тяжеловатый.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, это дитя меня ничуть не стеснит!

Камилла торжествует и хватается за второй мешок с глиной, чтобы Полю не осталось места.

— Можно мне туда тоже?

— Нет, Поль, будь добр, остаться с нами, будешь помогать.

Поль дуется.

Господин Колен — журналист, изредка дает уроки. Его наняли наставником к детям. Камилла прекрасно находит с ним общий язык. Он ученый, умный, в нем есть что-то от богемы. Камилле нравится, как он одевается. В Вильневе его присутствие немедленно породило всевозможные толки. Ко всему еще и республиканец!

Экипаж трогается с места. Этому человеку сорок пять лет. Он начинает мурлыкать какие-то строфы, Камилла подхватывает.

Граф Роланд видит, что Самсон мертв, можете себе представить, как он опечалился. Изо всех сил пришпорив коня, он наезжает на язычника. В руке у него Дюрандаль, бесценный меч. Перед ним африканец из Африки. Это Мальквен, сын короля Малу. Весь он в золотом шитье, и на солнце он сияет, он выделяется из всех прочих. Едет он на коне, именуемом Пропащий Прыжок.

Камилла вскакивает и едет в экипаже стоя. «Не тот это конь, чтобы мне бросить вызов на скачках!» Колен забавляется. Он подстегивает лошадь, та переходит на быструю рысь. Камилла, обернувшись, смеется:

— Эгей, господин Колен! Вперед, на христиан! Мне больше нравятся язычники. Этот Роланд — глупый парнишка. Ему следовало быть поосторожней.

Колен разглядывает девочку, скорее, уже девушку. Правильно ли он поступает, рассказывая ей про всех этих героев? Он читал ей «Песнь о Роланде», «Девяносто третий год», «Роман о Лисе». Ее младший брат, еще совсем малыш, тоже слушает, но молчит. Можно подумать, что он стоит в сторонке и вынашивает свои суждения. А она воодушевляется, как сейчас. Дай ей волю, она унеслась бы в другой мир, схватила бы вожжи и воображала, что находится на поле боя рядом с графом Роландом…

Колен улыбается, представив себе, как ошалеют жители Ножана, увидев их экипаж, несущийся галопом! Камилла прочитывает все, что находит, но неспособна проанализировать книгу. Она немедленно становится на чью-то сторону. Она стоит с Мальквеном против Роланда. С лисом Ренаром втирается в доверие к Изенгриму. Почему этот эпизод так сильно ей понравился? Колен вспоминает множество рисунков, сделанных ее детской рукою. На ее иллюстрации Ренар навещает чету Изенгримов. Ренар «обнял госпожу Изенгрим и нагадил на детей Изенгрима». Странный ребенок!

Но почему она смеется? Внезапно Колен, резко выбитый из потока мыслей, обнаруживает, что они давно проехали дом на улице Сент-Эпуэн.

— Вы меня похитили, господин Колен!

Придется сделать полуоборот, повернуть коляску. Лошадь устала. Они приедут намного позже Клоделей.

— Я придумала что-то новое, господин Колен. Хочу проиллюстрировать историю о Давиде и Голиафе. Помните, вы мне как-то рассказывали?

У девочки несомненно особый дар к передразниванию. С ней не соскучишься. Вот они и прибыли. Большая лестница… Вещи уже сложили в прихожей. Все заняты делом, Луи-Проспер скрылся.

— Пойдемте, — шепчет Камилла.

Они пересекают коридор и выходят в сад за домом. Колен несет мешки. Камилла относится к своему слуге-носильщику с великолепным презрением. Она открывает дверь пристройки. Уф, наконец-то пришли! Все здесь: закутанный в тряпку Бисмарк, Наполеон в марле. Они немножко потрескались, но пережили каникулы. Девочка, не медля, берется за дело. Увлажняет глину и начинает лепить.

— Погодите, господин Колен. Сейчас тут будет Давид, а потом я к нему добавлю Голиафа, без головы. Мне нравится рубить головы!

— Отлично. Я, наверно, пойду, а не то, глядя на вас, я и свою потеряю!

Камилла рассеянно взмахивает рукой. Она уже поглощена работой. Окруженная героями, она решила создать композиции, показывающие, как маленькие побеждают больших. Эта мысль пришла ей в голову вчера утром. На Гейне она видела такой камень, крошечного клоуна.

— Расскажи мне какую-нибудь историю!..

Что она делает здесь, затерянная в огромном лесу? Серенькая девчушка, живущая по соседству?

Однажды жил-был маленький клоун, который тайком надел большие башмаки жизни. Только он надел их не на те ноги. Левая нога оказалась в правом, а правая — в левом башмаке.

Он ушел, опустив голову, и скоро упал носом в землю. Но сердце у него было еще больше, чем башмаки: на него можно было стать двумя ногами. Люди не упускали такого случая. Они влазили на его сердце и топтались по нему.

Поскольку маленький клоун не видел теперь дальше собственного носа, он снял башмаки и надел себе на руки, чтобы лучше прощупывать путь в жизни, а ногами уперся в собственное сердце. Так он и побежал дальше. Но там, где он ступал ногами, он разбивал свое сердце, а когда разводил руками, терял башмаки.

Он подумал, широко раскрыв глаза, и потерял свой нос.

Этот камень стоял позади «сплетниц», позабытый, странный, словно клоун на слишком большой арене. Плащ спадал ему на ноги, и Камиллу охватывала бесконечная нежность к нему… Гейн возносится высоко, но малютке-клоуну находится место в его сердце. Великие, важные… Нужно бороться, она покажет им, что сила не так уж и легко одолевает нежность, а большие ноги не затопчут фантазии. Камилла думает о больших башмаках клоунов. Голова полна криков, а руки движутся с тихим шорохом. «Жил-был маленький клоун, который…» Она хочет придать ему такой вид — чудаковатый и отважный. «Камилла, поторопись!» Господи, уже обед! А она и не заметила, как прошло время. Она оторвалась от работы, взглянула со стороны. Малыш Давид уже обхватил грузное тело великана, тот делает движение, пробуя защититься. Головы нет, Давид только что ее отрубил. Голову она сделает позже. Одну голову без тела. И другие головы без тел.

— Камилла! — Пришел отец, стоит в дверях, в полумраке. — Камилла, поторопись же!

Он берет ее за руку и вытаскивает из сырой и темной мастерской.

— Не нужно так много работать. Я хочу поговорить с Альфредом Буше. Он приедет через неделю.

— Ты посмотри на этого ребенка, Луи! Она снова испачкала платье.

Камилла опускает глаза, чтобы удостовериться в размерах катастрофы. И впрямь, платье почти сплошь покрыто большими красными цветами. В некотором смысле это даже красиво. Все взгляды устремлены на нее.

— Ступай, вымой хотя бы руки перед едой. И переоденься.

Камилла спешит к себе в комнату — мать ничего не сказала! — там в полутьме находит таз, споласкивает пальцы. Неожиданно ее охватывает нежность к матери. Эта строгая замкнутая женщина, наверно, как-то по-своему ее любит. Ей сейчас всего тридцать четыре года, а она уже погрузнела, большие глаза часто принимают отсутствующее, потерянное выражение. Сколько развеявшихся в дым мечтаний!

Она вышла замуж в восемнадцать лет. Как она пережила смерть первенца? Какая она в глубине души? И почему их разделяет такая непримиримая ненависть? Словно когда-нибудь одна из них доведет другую до смерти. Мать, брат, семья, супружество… Камилле тринадцать, но все это гнетет ее. Она не понимает, как это можно быть при ком-то.

Она сбегает вниз. Все уже сидят за столом. Мать бросает на нее грустный взгляд. Камиллу охватывает сильная усталость. Ей хочется кричать, звать на помощь, подать знак, что ее нужно спасать, выказать отчаяние. Но кто поверит, что ребенок тринадцати лет может звать на помощь? Ей скажут: «Успокойся, не воображай о себе слишком много!» А между тем у нее вдруг начинается такое головокружение, как будто в ней сидит какая-то скрытая болезнь и вот она сейчас, прямо за столом, умрет. Она не может ничего взять в рот; ее тошнит.

— Камилла, ешь!

Она бы и рада доставить им удовольствие, но при всем желании не может пошевелиться. Словно громкий крик рвется наружу или словно дерево вспыхивает от удара молнии. Камилла, неподвижная, смотрит на них всех. Они далеко, она слышит их так, будто у нее в ушах вата. Спасите, на помощь! Родители, сестра, брат жестикулируют по-прежнему. Она же думает только о том, что у нее одна нога короче другой. Она медлит. Ей хочется, чтобы на нее обратили внимание и в то же время, чтобы оставили одну, наедине с собой. «Марионетки, марионетки!» — выкрикивает она.

— Камилла!

Она лежит на полу. Неподвижная, бездыханная…

— Ребенок ничего не ел с утра. Не удивительно, после возни с этими проклятыми мешками!