Камилла Клодель, женщина

Аврора

Сентябрь 1885 года. Осень, трескучая, как сосновая хвоя на вершине Шинши. Но Камилла уже покинула дальнюю деревушку. Она снова в Париже, и движение времени возобновилось. Уже несколько недель, как Камилла вновь работает в мастерской Родена. Ей приходится туго.

Семейство Клодель только что отобедало. Старая верная Елена при них. На дворе грохочет гроза, но гроза назревает и в стенах дома. Старая Елена чует ее приближение; привычка к созерцанию небес наделила ее даром читать в сердцах. Камилла рисует брата Поля, а тот читает. Луиза с рассеянным видом постукивает пальцами по столу. Только госпожа Луиза сознательно прибирает в столовой. Камилла слишком нервно чиркает карандашом. Она разрывает лист бумаги, комкает и берет другой.

— Не шуми так, Кам, ты мешаешь мне читать.

Камилла не отвечает. У нее сломался карандаш. Камилла оглядывается на мать.

— Господи, ну что она все снует и снует, хоть бы на минутку остановилась!

Камиллу тянет выйти прогуляться по парижским улицам. Но она молча берет новый лист бумаги. Старая Елена сметает со стола крошки и наблюдает за ней. Сейчас что-то произойдет. Она свою Камиллу наизусть знает. А Поль-то, Поль тоже на взводе! Он с хрустом разминает пальцы, один за другим.

— Поль, прекрати!

Полю восемнадцать. Он поступил в Школу политических наук, изучает право. Поль глядит на сестру со свирепой ненавистью. Он с удовольствием выгнал бы ее отсюда, куда-то подальше от себя. Ах, и когда она его оставит в покое? Поль смолчал и продолжает читать. Луиза постукивает. Мать вытащила старый блокнот с записью расходов и приступила к неизбежным долгим расчетам. Луизу это ее занятие раздражает. Конечно, денег у них немного, но неужто ей больше нечем заняться, как считать да высчитывать? Изо дня в день, каждый вечер… Луиза молчит и знай себе барабанит по столу. Она тоже была бы не прочь прогуляться.

А госпожа Луиза вспоминает Вильнев. Как счастливо жила она там с отцом-доктором… Перед глазами у нее стоит уютная деревенская площадь, тихая осень. Господин Атаназ Серво, доктор медицины, он же — «господин мэр», с ним здоровается каждый прохожий. Там их уважали. Она, восемнадцатилетняя, гуляла под руку с отцом и мечтала о юношах! Ах, зачем она вышла замуж за Луи-Проспера? Может, это ненавистный Париж так на нее влияет? Супруга Луи-Проспера молчит. Она вспоминает беготню взапуски с братом, старый лес, источник Сивиллы. Госпожа Луиза подсчитывает гроши. Солнце над рекою было как золотая монета. В реке — ее брат. Отчего он бросился в реку двадцати трех лет от роду? Госпожа Клодель пересчитывает для верности оставшиеся гроши. Госпожа Клодель не произносит ни слова. Старая Елена ждет. Гроза приближается.

Поль начинает читать вслух. Камилла этого терпеть не может. Ведь это все равно что принуждать всех подряд его слушать. И потом, читает он плохо. Губы у него шевелятся, как у марионетки. Но что это такое он там читает? К великому изумлению Елены, Камилла прислушивается. Обычно она вскакивает и уходит, либо находит способ его прервать, либо корчит мину юной девственницы, ведомой на казнь. Потому что Елена свою девочку знает. Когда она упрямится, скрытничает, замыкается, вид у нее такой, что и близко не подойдешь. А Поль все читает:

Луиза в сердцах отодвигает стул.

— Ну до чего вы бываете скучны, вы все! Просто счастье, что назавтра я приглашена обедать у Флери.

Луиза откидывает крышку пианино.

— Не стоит, Луиза. Время позднее.

Стук! Хлоп! Луиза закрывает пианино и даже запирает на ключ. Потом выходит, с размаху хлопнув дверью. Поля больше не слышно. Однако он продолжает. Выходка Луизы могла бы разрядить обстановку, но напряжение только возросло. Елена ждет.

— Господи, что за глупости вы читаете, дети!

Госпожа Клодель сказала лишние слова. Камилла вскочила:

— Это получше твоих причитаний перед распятием. Ты же ни во что не веришь! Ты молишься потому, что трусишь!

Госпожа Клодель в свою очередь медленно поднимается. Она старше своей старшей дочери всего на двадцать лет.

— Это — не причитания!

— Ты молишься потому, что отец с нами не живет. Ты так находишь себе компанию, ему взамен. Да ведь это принято в обществе. Ну-ка, принесу я домой веточку букса в вербное воскресенье. Ну-ка, попрошу я утешения у старичка, о котором говорят нам священники… Почему бы не поддержать с ним хорошие отношения? Придите к нему, снимите шляпу, и он будет доволен!

— Камилла, замолчи! — Поль уже тоже на ногах.

— Ох, с тобой все в порядке! Ты можешь почитать маменьке «Жизнь Иисуса», книжку твоего профессора, что тебя обнимал, когда вручал премию два года назад, господина Ренана!

— Камилла, довольно. Если хочешь знать, от него дурно пахло. У него свиная голова, нос как пятачок и брови желтые!

Госпожа Клодель уходит спать. Камилла не унимается:

— Все это глупости, глупости!

Поль злится.

— Да хватит же. Я неверующий, так что, будь добра, умолкни. Лучше займись своим старичком!

— Моим старичком?

— Господином Роденом!

— Ага, Роден читает те же вещи, что и ты. «Цветы зла». И как раз на тему стиха, что ты только что прочел, собирается сделать великолепную статую, называется «Похищение», или «Кошка»!

— Ох, когда уж он тебя раз и навсегда похитит, чтобы я больше не слышал о твоем Родене! Ты нам тут все уши о нем прожужжала!

Камилла, в припадке ярости, опрокинула стул. Поль швырнул ей в голову книгу, попал прямо в лицо и поспешно отскочил в сторону. И тут раздался звонок у входной двери. Елена пошла открыть.

— Господин Поль, там господа Шаванн и Швоб хотят вас видеть.

— Прощай, прелестная тигрица! — Поль состроил гримасу сестре и исчез.

Бежать! Куда бежать? Скрыться куда угодно, лишь бы подальше! Бежать от постылой семейки, от этого брата, которому позволяется после обеда гулять по Парижу.

Гроза разбушевалась не на шутку. Камилла подобрала книжку. Ох, забыла! Она обещала найти для Родена отрывок из «Божественной комедии» о Проклятой, которую поразила молния. Камилла отыскала увесистый том в темно-красном переплете с золотым тиснением, присела к столу и стала листать страницы. Елена пристроилась рядышком. Две головы склонились над большой книгой. Гроза с треском рассыпалась десятками молний. Небо приобрело фиолетовый цвет. Елене стало страшно.

— Что это вы все читаете, барышня? — Елена напрягла усталые глаза. — «Божественная комедия», Данте. Что это?

Неожиданно Камилла прочла вслух:

— «…Он указывает числом витков своего хвоста тот из девяти кругов, в который надлежит ввергнуть Проклятого…» — Камилла ведет пальцем по строчкам. — «Незачем кричать, ответил ему мой провожатый, не смей препятствовать его пути, предопределенному судьбой: знай же, что он допущен туда, где все желаемое осуществимо. Я не должен был упреждать тебя заранее».

Елена слушала, округлив глаза, точно испуганный ребенок. Камилла встала из-за стола.

— Я обещала найти это для господина Родена. Он делает «Врата ада».

— Ада? — Елена покачала головой.

Камилла захлопнула книгу, взяла под мышку, накинула пелерину.

— Куда это вы, мамзель Клодель?

— К господину Родену! — И ее уже нет!

— Так поздно? — Елена ошеломлена, уничтожена. Внезапно до нее доходит. Нужно вмешаться, предупредить хозяйку, догнать девочку. Она вскакивает… Нет, нужно идти ей самой, идти следом за Камиллой. Она накидывает на плечи старенькую шаль. Но морщинистая костлявая рука бессильно опускается.

«Суета сует! Всему есть время, и всякому делу есть срок под солнцем. Время вынашивать дитя и время умирать…»

Елена думает о Камилле. Пусть Бог ее защитит! Как ни старайся, ничего в земной юдоли не избегнуть — куда денешься от жизни? Так тому и быть. Ни за что на свете не отнимет она у своей любимицы жизни, ее собственной жизни. Елена опускается на стул, смотрит на блюдо с фруктами для десерта; персики еще такие сочные…

— Ах, Жан, старинушка ты мой…

Ей снова представляется сарай, персик, надкушенный крепкими зубами, сок, текущий по губам, и большие руки Жана. Она явственно ощущает прикосновение его рук. Ей сейчас семьдесят два года, и она тоскует по Жану. А Жан умер десять или двадцать лет назад. Ее обдает жаром. Она чувствует шершавые ладони Жана, заходящее солнце, аромат персика. А Камилла — Камилла бежит сейчас по улице. Мамзель Камилла, возьмите персик…

Камилла натыкается на прохожих. Женщина бежит. Нет, господа, поглядите, как спешит эта молодая особа! Никто ее не остановит. Пелерина взлетает за спиной. Она шагает яростно, и волосы ее разлетаются в такт шагам.

Она ступает твердо, одолевает мостовую, пересекает город. Она знает, куда идет.

Всю дорогу она бежала. Наступала ночь. Но осень в разгаре, словно спелый плод, готовый лопнуть, и Камилле стало жарко. Она надеялась застать Родена. Почему она так внезапно ушла из дому? Точно так же в детстве, поддаваясь порыву, она убегала в пещеры Гейна. Лишь бы он оказался сейчас на месте, ее великан!

Она добралась до Университетской улицы, переступила порог мастерской. Роден, пользуясь последними лучами света, созерцал свой эскиз — ее, Камиллу. Девушка замерла неподвижно, безмолвно, следя за движениями его рук, с глиной в горстях. Медленно-медленно она закрыла за собой дверь, точнее, просто привалилась к ней всем телом. Медленно-медленно взялся он за полотно, влажное полотно, и закутал только что оконченную фигуру из глины. Дневной свет угас. Сумерки заливают мастерскую. Он стоит поодаль от нее, но она ощущает его близость. Она знает, чего хочет. Она решилась на это, и желание жжет ее изнутри, требуя соития. Ей хочется, чтобы это случилось быстро — она наблюдала за животными в деревне, читала рассказы, да и вообще просто знает, тело само толкает ее вперед. И он подходит к ней и окликает «Камилла!» так мягко, словно плачущий ребенок. Он стоит рядом. Они почти одного роста.

— Камилла, что случилось? — А сам прислоняется к двери, протягивает руки — будто двое родственников прощаются перед уходом. Его щека касается ее щеки, словно он хотел на мгновение отдохнуть. — Дитя, дитя…

Выпрямившись, он осторожно гладит ее по щеке. Она теряет голову, одежда давит ее, все зудит. Слишком тяжелое пальто, юбки, шерстяные чулки, корсаж, стягивающий грудь. Ей чудится, будто она вдруг сразу раздалась вширь. Внезапно он прижимает ее к себе, яростно целует в губы, руки его охватывают шею, будто ярмо. Она рвется к нему, разве что не бьет. Она сама сбрасывает одежду, она желает знать, желает постичь истину, она переступила предел, она не желает возвращаться вспять, и плевать ей на всех остальных, плевать на весь свет.

Камилла все еще стоит у двери, пальто упало на пол. Она поворачивается лицом к двери и чувствует, как он срывает корсаж, дергает шнурки корсета, и груди высвобождаются, а вот его пальцы коснулись ее спины, и трещит ткань панталон. Она уже не помнит, где находится. Он схватил ее, оторвал, увел, как добытую дичь. Шерстяные чулки свисают с ботинок. Она хочет видеть, глаза ее широко раскрыты. Он бросил ее на диван, где отдыхают натурщицы, она чувствует, что ее измеряют, лепят, она хотела бы ощутить его пальцы внутри себя, раскрывает рот, вся раскрывается, не в силах ждать, а он оставил ее на секунду, и она принимается лепить себя сама, берется за груди… а он уже раздвигает ее ноги, и каждый вновь увиденный ею жест отпечатывается в мозгу, она ощущает неслыханное просветление, видит словно со стороны собственное тело, набухшее влагалище, мужчина ласкает ее, и она ощущает напор его члена, удар. Тогда она раскрывается еще сильнее. Она никогда не говорила на языке тела, но уже поняла его; она хочет, чтобы мужчина сокрушил ее. Она слыхала про всякие ужасы, якобы девушкам бывает больно. Она никогда не верила россказням, и ей слишком хочется, чтобы он остался внутри нее. И вот наконец он проникает вглубь, они слились. На мгновение мелькает страх, чудится, будто ее выпотрошили, но тут же безумно сладостное ощущение, жажда слиться с ним еще теснее завладевает ею. Тело ее натянуто как тетива, и вдруг он затрагивает какую-то чувствительную точку внутри, в глубине, и без единого звука, с безумно расширенными глазами, она ощущает, будто нечто опорожняется, неся облегчение, и забывается…

Когда Камилла очнулась, уже поднялась луна. Она лежала на диване, обнаженная, он — рядом, в глазах его — внимание, немножко страха, смешанного с молитвой, с преклонением. Ни на мгновение она не пожалела о сделанном. Она совершила то, к чему стремилась. В мыслях нет желания вернуться, только высвобожденная сила и радость, как будто она бросила вызов богам.

И тогда он улыбнулся впервые за вечер и легонько погладил ее по бедру.

— Аврора. Ты — моя Аврора.

Он похож на лунатика. На спящего ребенка. Вершина Шинши, Поль, мой малыш. Дети луны умерли.